1

Я прихожу в себя рывком.

Не сразу понимаю где я. Сначала — ощущение движения. Потом — холодный воздух, скользящий по коже, и тяжесть, прижимающая меня сверху.

Я лежу не на камне.

Меня несут.

Тело покачивается в чётком, выверенном ритме шага. Слишком ровно, слишком уверенно. Меня держат крепко, одной рукой под коленями, другой — за спиной, так, что я не могу вывернуться даже если бы захотела.

И только потом доходит остальное.

Я голая.

Это осознание накрывает волной паники, горячей и липкой. Кожа чувствует всё: холод тумана, остаточное тепло от магии — и грубую ткань, накрывающую меня сверху.

Мундир.

Тяжёлый, плотный, пропитанный дорогим и горячим парфюмом.

Я резко дёргаюсь.

— Тише, — голос звучит над самым ухом. Низко. Ровно. Без тени колебания.

Рэммел Морстейн.

Мы идём по коридору. Я вижу это краем зрения: тёмные голые стены стабилизации, редкие источники холодного света. Не лазарет. Не казармы.

Изолятор.

Читаю всё ещё в плавающем зрении надпись “Медицинский блок для магических аварий”. Для тех, кто сорвался. Для тех, кого нельзя оставлять среди остальных.

— Поставьте меня, немедленно — хриплю я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

— Нет.

Одно слово. Окончательное.

— Вы… — я сглатываю. — Вы не имели права.

Он не останавливается.

— Вы потеряли контроль, курсант Дирсти, — произносит он так же ровно, как отдавал приказы на плацу. — Ещё несколько секунд — и вас пришлось бы обезвреживать. Жёстко.

Это бьёт сильнее пощёчины.

— Вы… — во мне вскипает ярость, смешанная со стыдом, таким острым, что хочется выть. — Вы сделали это специально.

Он наконец останавливается.

Медленно. Осторожно. Как будто каждое лишнее движение это риск.

— Я сделал то, что был обязан сделать, — отвечает он. — И то, что вы не смогли.

И вот тогда я бью.

Ладонь срывается сама — короткое, бессильное движение. Удар выходит слабым, больше звуком, чем болью.

Но хлёстко.

Он останавливает шаг.

А во мне — сердце.

Я успеваю увидеть его глаза. Лёд. И под ним — что-то тёмное, бурлящее, едва удерживаемое. Магия вокруг сжимается, воздух становится плотнее, тяжелее. Мне становится по-настоящему страшно.

Я понимаю, что сделала. Ударила главнокомандующего. Могущественного дракона.

Он не отвечает. Молчит.

А затем прижимает меня к себе.

Грубо. Жёстко.

— Никогда, — говорит он тихо, почти беззвучно, так, что слова будто звучат прямо внутри головы. — Больше. Так. Не делай, приютская.

Я вздрагиваю. Он специально так меня называет, напоминая о моем воспитании.

Меня трясёт. Уже не от холода. От адреналина. От осознания, что ещё шаг — и всё действительно бы закончилось иначе.

Он отпускает так же резко, как схватил.

Дверь изолятора открывается. Внутри — стерильный холод, мягкий свет, активные контуры стабилизации. Он укладывает меня на поверхность, аккуратно, но без нежности. Мундир остаётся на мне — тяжёлым, защищающим слоем.

— Вас осмотрят, — говорит он, уже снова холодный, официальный. — Форму выдадут новую. Эту… — короткая пауза. — Считать утраченной.

Я ловлю его взгляд.

— Вы… со всеми так… обращаетесь? — срывается у меня.

Он смотрит ровно.

— Нет, — отвечает просто. — Только с вами.

И разворачивается, оставляя меня в тишине изолятора, с его мундиром на голой коже и осознанием того, что с этого момента ничего уже не будет прежним.

Только он не уходит, а встаёт каменной статуей на дистанции в тот момент, когда в палату входит офицер медицинской службы.

Женщина в серой военной форме, поверх — белый халат. Собранная, с блокнотом в руках.

Её взгляд падает на Рэммела Морстейна и только потом скользит по мне — не как по человеку, а как по локации происшествия. Она оценивает не состояние пациента, а степень повреждений объекта и уровень угрозы.

— Сознание восстановилось? — спрашивает она, начиная что-то записывать.

Я киваю через силу, стараясь не замечать его присутствия. Но это невозможно.

Он так и будет тут стоять, наслаждаясь моими страданиями?

Двигаться не хочется. Да и не могу — тело будто налито свинцом. Каждая мышца помнит падение. Контуры стабилизации ещё тихо гудят под кожей, забирая излишки магии, тянут её вниз, вглубь, заставляя снова помещаться в человеческие границы.

Это неприятно.

Как будто меня с силой заталкивают обратно в слишком узкую колбу.

— Не пытайтесь вставать, — констатирует она, всё ещё изучая данные. — Резерв нестабилен. Вероятность остаточных выбросов — восемьдесят семь процентов.

Она делает шаг к койке и щёлкает магическим прибором, проводит датчиком вдоль моего тела, не касаясь кожи. Я чувствую холодные импульсы, будто сканируют и все мои эмоции.

— У вас полная иммерсия в адаптационный период, — её голос звучит так, будто она диктует отчёт для архива. — Чем был спровоцирован срыв?

Я сглатываю, не зная, что ответить.

Слова застревают где-то в горле, потому что любой вариант звучит одинаково плохо.

“Меня душили”.

“Я испугалась”.

“Я не справилась”.

Я чувствую на себе выжидающий взгляд Рэммела Морстейна. Как будто он сознательно оставляет мне право выбрать, что именно я скажу. Или — на чём сломаюсь.

— Стрессовый фактор, — наконец выдавливаю я, смотря в его сторону. — Физическое воздействие. И… потеря контура, — зачем-то вру. Контур мне приказал убрать… он.

— Курсант Лебланд дезориентирована, — вмешивается его голос, холодный и чёткий. — Ограничительный контур был снят по моему приказу в рамках учебной ситуации.

Наши взгляды сцепляются.

Как благородно с вашей стороны, майор. Взять на себя ответственность за учебную ситуацию, которая чуть не кончилась моим трупом.

Медик замирает, затем кивает, будто этого объяснения более чем достаточно. Делает пометку, явно не желая копать глубже.

— Ясно, — произносит она. — При таком уровне силы накопленный импульс легко выходит из-под контроля. Особенно если вы не проводили полную разгрузку после предыдущей иммерсии.

Я моргаю. О чём она? Что за «разгрузка»?

Она поднимает глаза.

— Как часто вы входите в полную иммерсию?

Вопросы крайне неудобные, и я совершенно не готова к ним. Почему их нельзя отложить на потом?

— Никогда, — говорю, отводя взгляд. — Это… впервые.

В её пальцах на мгновение замирает стилус.

Она смотрит на меня внимательнее. Уже не как на объект, а как на несоответствие в формуле.

— Впервые? — переспрашивает она медленно, видимо осознавая степень риска. — Полная иммерсия без контура?

Я киваю.

В палате становится заметно тише. Даже датчик перестал щёлкать и гудеть.

— Хорошо, — говорит она, не поднимая головы, но я чувствую, как её внимание полностью переключается.

Она делает ещё одну пометку и, не глядя на меня, задаёт вопрос, который должен был быть формальностью:

— Какая у вас родовая линия?

— Смешанного происхождения.

Медик резко поднимает голову.

Смотрит на него.

Потом — на меня. Видимо думая что я брежу.

Потом снова на показатели.

Её лицо не искажается, не выдаёт эмоций — но что-то в осанке меняется. Чуть заметно. Как у человека, который только что понял, что перед ним не просто аномалия, а невозможность.

— Простите… — говорит она медленно. — Вы сказали… смешанного?

— Да, — подтверждает он, и в этом одном слоге — вся тяжесть его авторитета.

Тишина становится густой, вязкой. Медик выпрямляется, будто по стойке “смирно”.

— Господин главнокомандующий, — её голос теперь звучит жёстко, по-офицерски, — это меняет всё. Это требует немедленной полной проверки, изоляции и…

— Проверки не будет, — перебивает он.

И делает шаг вперёд, сокращая дистанцию.

Я невольно напрягаюсь, отодвигаюсь на койке, насколько это возможно. Он игнорирует это движение.

— Этот инцидент будет оформлен как магическая авария на фоне стрессового воздействия, — продолжает он. — Без упоминания о степени иммерсии. Без классификации. И родословной.

Медик бледнеет, сглатывает.

— Но… это… нарушение протокола, — осторожно замечает, вскидывая бровь.

Он смотрит на неё безапелляционно.

— Это мой протокол. Я сам его буду вести.

Она замолкает.

Секунда.

Две.

Потом кивает.

— Как скажете, майор.

Она делает новую запись. Уже другим характером — быстро, просто, без промедлений.

Я лежу, чувствуя, как под кожей снова начинает тлеть тот самый предательский жар. Тело помнит свободу. А я начинаю понимать истинный масштаб катастрофы: меня пугает не то, что произошло. Меня пугает, как легко он взял это — и меня — под свой абсолютный контроль.

— Стабилизация займёт не менее нескольких часов, — говорит медик. — Полный покой. Никаких нагрузок. И… — она бросает короткий взгляд на меня, — наблюдение.

— Зайдите позже, офицер, — отвечает Рэммел.

Она закрывает блокнот.

— Да, конечно, я вернусь позже.

Медик выходит.

Дверь изолятора закрывается почти бесшумно.

Мы остаёмся одни.

Он всё ещё стоит на расстоянии. Каменная статуя. Неподвижный силуэт власти.

Я приподнимаюсь, прячу голые ноги, под край мундира. Мне кто-нибудь даст одежду? Нехочу показывать, что он может меня чем-то смутить!

— Вы… скрыли информацию, — констатирую факт хрипло.

Мерзавец Рэммел Морстейн с внешностью божества и душой стратега молчит. Его взгляд физически ощутим — тяжёлый, изучающий, лишающий последних сил.

Возможно, разумнее было бы промолчать, чтобы он наконец оставил меня в покое, но сказанные слова не вернуть обратно.

Рэммел Морстейн не отвечает сразу на моё, очень справедливое в текущий момент,замечание.

Он не делает шаг ближе, и от этого ещё тревожнее. Воздух в палате стал плотнее. Контуры стабилизации откликаются лёгким гулом, будто предупреждая. Кажется его мне сделали дополнительно, чтобы не было внезапной повторной иммерсии.

— Я не скрываю. Я беру под контроль. Ты не понимаешь разницу? — он опускает взгляд на мои голые коленки, но быстро возвращает, только я успеваю уловить клубящуюся тьму в серых как сталь глазах. — Ограничивающий контур мой, он будет держать резерв, пока ты не научишься управлять собой.

Я сжимаю край мундира пальцами. Ткань грубая, холодная, его. Хочется сорвать с себя, но я не могу, другого укрытия у меня нет. Мундир, единственное, что сейчас отделяет меня от унижения и полной беспомощности.

— Вот именно я понимаю разницу, меня не занесли в учет это нарушение устава, — цежу я, возвращая его к главному, не хотелось думать о том, что он контролирует даже моё тело.

— Вижу что вы подкованы, даже не буду интересоваться откуда у вас такие “глубокие” знания законов? Вас не занесли — да, — он смотрит свысока оценивающе, как будто на редкий экземпляр оружия из элитной коллекции. — Я беру это под свою ответственность.

Я замираю, сердце ускоряет стук. Всё это очень мне не нравится.

Он не трогает меня.

Ему это и не нужно.

Он управляет расстоянием, тишиной, паузами — и я подчиняюсь раньше, чем понимаю, что уже влипла.

Расстояние между нами вдруг перестаёт быть безопасным.

Я чувствую это раньше, чем осознаю: воздух становится плотнее. Контур напряжён.

Он всё ещё стоит там же.

Его взгляд кружит надо мной, как коршун — не нападает, не приближается, просто держит в поле зрения.

Я знаю: стоит мне дёрнуться — он пойдёт вниз.

Какой же он холодный. Сосредоточенный. Вместо сердца — сталь.

— Что будет, если информация выйдет за пределы этого блока? — не отпускаю я, хватаясь за то, что ещё может стать для меня спасением, но я безнадёжно тону в его власти. Это очевидно.

— Никому не интересна приютская, — говорит сухо, без эмоций.

В его глазах что-то вспыхивает. Что-то тёмное нечитаемое. Что он, чёрт возьми задумал. Жар снова поднимается. Он плавит воздух, сушит дыхание.

— Прекратите, меня так называть, — срывается мой голос и это был не запрет, а вопль о пощаде.

Я дорожу, но уже не от страха, а от невозможности управлять собой. Мне не нравится как я реагирую на него, как плывут мысли, как сознание становится ускользающим и тело становится податливым и ватным.

— Вы знали, что будет иммерсия, — выдыхаю я, открывая глаза. — Знали, что это возможно… и допустили, заставили снять ограничительный контур.

— Да.

Без тени раскаяния.

— Зачем? — голос срывается. — Проверить, насколько далеко вы можете меня унизить?

Он молчит несколько секунд. Слишком долго.

— Хотел понять, — говорит наконец, — что с тобой не так, Франческа Дирсти.

Эти слова ударяют сильнее, чем любое наказание.

— Узнали?

Молчание

— Вы не имели права, — шепчу я дрогнувшим голосом, и в этом шёпоте больше злости, чем сил.

— Имел, — он выпрямляется. — Имею. И буду иметь, пока вы находитесь в КАВИ.

Он смотрит на меня сверху вниз — не как на раздавленную его безжалостностью пострадавшую, а как командир на опасную единицу, которая принадлежит ему.

— С этого момента, Франческа Лебланд, — его голос становится холоднее, — всё, что касается вашей подготовки, состояния и нагрузки, проходит через меня.

С каждым его словом, внутри поднимается волна паники.

— Вы делаете из меня подопытную, — говорю глухо.

— Я делаю из вас контролируемую, — парирует он. — Это единственная причина, по которой вы всё ещё здесь, а не в изоляционном секторе под ментальным замком.

Сжимаю зубы. Щёки горят — от стыда, от ярости, от осознания собственной уязвимости в этом теле.

— И что дальше? — спрашиваю уже не так уверенно. — Вы будете… приказывать мне, когда дышать?

Он делает шаг назад.

— Нет, — отвечает неожиданно спокойно. — Вы будете учиться под моим руководством.

— А если я не захочу?

В его глазах неумолимая сталь, знает что я никуда не денусь.

— Значит… цена будет выше.

— Вы хотите иметь прямой контроль моей магии?

— Да, именно так.

Подавление через контуры, стирание границ между: командир — курсант, контроль — вторжение.

Либо он будет моей границей, либо… цепями.

И то и другое для меня катастрофа.

Разжимаю зубы и произношу:

— Выйдите майор, я не одета, — нахожу в себе силы и вздёргиваю подбородок, горько кривя губы в ненавистной усмешке.

Рэммел Морстейн не двигается, и кажется, игнорирует мою просьбу, но я замечаю, как по скулам напряжённо дёрнулись желваки.

— Отдыхайте, курсант, — бросает он напоследок.

— Восстановление продлиться до моего разрешения. Изолятор покидать запрещаю.

Говорит он, и только потом разворачивается и направляется к выходу.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

С его мундиром на голой коже. С тлеющей магией под рёбрами. И проклятым ограничительным контуром.

А ещё с пугающим пониманием, что теперь он не просто главнокомандующий Авангарда, он — мой командир. Личный кошмар КАВИ.

И, возможно, единственный, кто знает, что со мной на самом деле происходит.

Сжимаю его в кулаке край черного дорого мундира, так, что пальцы белеют.

— Проклятый ублюдок… — отворачиваю лицо от двери.

И всё равно понимаю: он не мелочный палач.

Он командир.

Дракон.

Тот, кто привык брать ответственность — и брать силой.

От этого ненависть становится только острее.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза.

Тело гудит. Контур давит, стягивает, будто меня связали и забыли развязать. Боли нет, просто злит.

Как напоминание, что я под контролем и мне нельзя делать того, что хочу я.

Перед глазами снова и снова вспыхивает одно и то же.

Плац. Холод. Мокрый камень под кожей. Полная иммерсия — на глазах у всех. Я — без защиты, без формы, без права спрятаться. Они видели. Все. Курсанты, инструктор. Он.

Уже во второй раз.

Я не знаю, как теперь смотреть в лицо своей группе. Стыд накрывает волной — глухой, тяжёлой, без выхода.

Я ударила Морстейна.

Пощёчина была последней каплей. Осознание приходит не сразу, но его взгляд и холодные слова режут глубже, чем сама мысль о наказании. Как будто это не справедливое последствие, а недопустимое правило.

Нарушила порядок. Перешла грань, которую не имела права пересекать.

И внутри всё сжимается.

Да. Я не должна была.

Но он сам выставил меня перед всеми. Лишил формы. Лишил достоинства. Если у меня вообще было право на него.

Злость гасит другое чувство — трепет. И стыд за этот трепет.

Я вошла в полную иммерсию.

Я.

Полукровка. Низкокровная. Невзрачная курсантка из зелёной зоны. Та, на кого смотрят сверху вниз. Та, кто на побегушках у собственной сестры. Та, кого презирают — негласно, но последовательно. Даже офицеры. Даже ректор.

Я сделала то, что не должны были делать такие, как я.

Была ли я драконицей? Или нет? Что именно у меня не получилось, или получилось, и почему его это так задело?

Медик возвращается с комплектом одежды. Лицо нейтральное, как по уставу, но во взгляде скользит интерес. И растерянность. Морстейн поставил её в неудобное положение. Как и меня.

И тогда возникает главный вопрос.

Кто я теперь в КАВИ?

«Шавка» своей сестры — или «ректорская подстилка»?

Обе роли одинаково отвратительны. В обеих я — не человек, не курсант, не боевая единица. Чья-то функция. Чьё-то пятно.

Которое не стирается.

— Курсант Лебранд, — голос медика звучит рядом, ровно, без интонаций. — Посмотрите на меня.

Я открываю глаза.

Она стоит рядом. В руках — комплект формы и шприцы.

— Вы потеряли сознание.

Я шевелюсь, не осознавая сколько по времени была в отключке. Но уже в другой одежде простой белой из скользящей ткани пижаме, и это наконец дает чувство хоть какой-то защищённости.

Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запястьях, на ключицах, рассматривает как что-то необычное.

— Кровь мы уже взяли, — сообщает она буднично. — Анализ нестандартный. Приказ главнокомандующего.

Я напрягаюсь.

— Для чего? — спрашиваю хрипло.

Медик на секунду медлит. Ровно настолько, чтобы я это заметила.

— Для повторных данных, — отвечает она наконец. — Формально — из-за происхождения. Смешанная кровь с таким откликом… — она не договаривает. — Это редкость.

Она забирает его мундир. Назначает уколы — холодные, болезненные. После них приходит сон.

Я не знаю, сколько продлится восстановление. Когда будет «амнистия». И будет ли она вообще.

Но одно я понимаю ясно.

Возвращаться в строй — значит делать вид, что ничего не произошло.

А я к этому не готова.

От этого ненависть становится только острее.