2

На второй день меня переводят в палату.

На улице заметно холодает, и дожди заряжают всерьёз и надолго.

За окном — серое месиво воды и неба, такое же глухое и вязкое, как и внутри меня.

С одной стороны, это уединение мне необходимо. Тишина. Отсутствие чужих взглядов. Возможность просто лежать и не держать лицо.

А с другой… ощущение брошенности и ненужности прочно врастает где-то под рёбрами, давит изнутри, мешает дышать полноценно.

Чувствую себя по-прежнему паршиво. Суставы ноют, мышцы дрожат от малейшего напряжения. Иногда кажется, если я перестану заставлять себя двигаться, они просто откажутся подчиняться.

Подъём с узкой лежанки даётся с боем. В голове темнеет, в ушах звенит, к горлу подкатывает тошнота.

Ладони мгновенно становятся влажными, пальцы дрожат, будто я только что пережила сильный страх.

Уколы продолжают делать по расписанию.

Игла входит резко, без предупреждения, и я стискиваю зубы, считая вдохи.

Холодный спирт каждый раз обжигает кожу, запах въедается в ноздри, остаётся даже после того, как медработник уходит.

Ограничительный контур давит, как колючей проволокой и время от времени проверяет, не ослабла ли.

Резь ощущается особенно остро в груди и на запястьях.

Еда — тоже по расписанию. Тёплая, но безвкусная. Я ем скорее из упрямства, чем из голода, чувствуя, как желудок лениво сопротивляется.

В моём распоряжении — пустая палата и санузел.

Меня никто не навещает. Да и некому.

Ещё одна ночь бессмысленного глядения в потолок бодрости не добавляет.

Я чувствую себя заключённой. И это бесит. Бесит до скрежета зубов, до боли в челюстях, потому что я не могу просто встать и уйти.

Не могу вырваться отсюда по своей воле. Контур не позволит. Он не позволит.

Ворочаясь на узкой койке, я окончательно решаю: утром поговорю со старшим мед-офицером.

Если она меня не выпустит — я сбегу.

Очередное утро всё же наступает.

Свет просачивается сквозь окно бледной полосой.

Но в палату входит другой медработник — молчаливый, с привычной порцией уколов. Его шаги глухо отдаются в ушах, а запах лекарств становится ещё резче.

На мой вопрос о старшем офицере она отвечает дежурной фразой, не глядя в глаза:

— Вынуждена отлучиться.

И всё.

Она уходит, оставляя после себя только запах антисептика и раздражение, которое пульсирует под кожей почти так же настойчиво, как ограничительный контур.

И снова проходят мучительные часы.

Тихий стук стал неожиданностью.

Я вздрагиваю и приподнимаюсь на локтях.

— Франческа… ты тут?

Голос знакомый, женский, и я расслабляюсь.

— Мэйрин? Заходи, — сажусь я, запихивая под спину подушку.

Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Мэйрин Вислоу.

Она выглядит так, будто её пустили сюда с боем: сердитая и одновременно растерянная.

Повеяло духом дисциплины, собранности и силы строевых тренировок.

Оказывается, я успела по этому соскучиться. Пока там свобода и порядок, здесь — неизвестность и затишье. А ещё клетка.

Волосы девушки убраны под фуражку. Красный мундир застёгнут на все пуговицы. Мэйрин быстро осматривается, задерживает взгляд на мне — и на мгновение её губы сжимаются.

— Как ты? — спрашивает, внимательно вглядываясь в лицо. — У меня есть пять минут. Дежурный медик — мой… знакомый.

— Если честно? Плохо. А, если коротко — терпимо.

Она кивает, будто именно этого и ожидала.

Мэйрин подходит к койке и неожиданно для меня садится на край.

Она снимает фуражку, кладёт её на колени и проводит ладонью по безупречно гладким волосам.

— Я почти сбежала. У нас зачёт по полевой тактике, потом практика по иммерсии, потом лекции до потери пульса, — она криво усмехается.

— Объединённые группы теперь гоняют дважды в неделю. Похоже, Морстейн решил, что если нас не выпускать из строя, мы перестанем болтать.

Имя режет слух.

Сердце дёргается, будто я задела старый шрам.

— Но… это курсантов не останавливает, — поворачивается Мэйрин.

И хотя Мэйрин из красной зоны, она состояла в другой группе пехотного подразделения. К сожалению, мы оказались порознь.

— Говори, — прошу я.

Мы так и не успели пересечься после того, как Алекс, адъютант Рэммела, меня вернул в академию.

Тогда мы расстались на тяжёлой ноте.

— Академия гудит, как растревоженный улей. Официально ты на магическом «карантине».

Она фыркает.

— Когда узнали, что Морстейн унёс тебя с полигона на руках — голенькую — фантазия у людей разошлась без тормозов.

Я закрываю глаза. Сжимаю пальцы в кулаки.

— Все это видели. Видели силуэт и вспышку, — сухо отвечает Мэйрин. — Остальное додумали, какой у тебя размер груди и всё в этом духе.

— Меня обсуждают, потому что это разрешено.

Как будто я не человек.

Я провожу рукой по лицу.

— Иногда мне кажется, что жестокость здесь — обязательная дисциплина.

— Особенно в зелёной зоне, — соглашается она. — Но есть слухи и похуже.

Я смотрю на неё прямо.

— Что там? — спрашивая кривя губы в горькой улыбке.

Мэйрин медлит, затем произносит:

— Несут всякую чушь: от «украла накопитель» до «сама разделась перед ректором». Выбор богатый.

Я резко вдыхаю.

— Я помню только обрывки, — говорю спокойно. — Если честно, мне всё равно, как они это назовут. Я была не в том состоянии, чтобы что-то анализировать. И ничего подобного со мной никогда не было.

— Все пересказывают с чужих слов.

Она вздыхает, сжимая фуражку.

— Есть ещё кое-что…

Я напрягаюсь.

— Аурелия вчера перевели в штабную аналитику. Приказ пришёл вечером.

Слова ударяют резко. Не больно — неприятно. Как холодная вода под кожу.

Я молчу слишком долго.

В голове вспыхивает одно-единственное: по чьей подаче?

— Морстейна? — спрашиваю я ровно.

Мэйрин не отвечает сразу. И этого хватает.

— Понятно, — тихо говорю я.

Внутри поднимается глухая, вязкая злость и непонимание. Он решил что мне теперь не место на виду? И взял Аурелию, вместо меня?

Не понимаю.

Это должно меня радовать, но мне — против воли — неприятно, чувствую почти предательством. Почему это задевает меня так сильно? Что выбрали не меня…

Остановись Фрэнс.

Так и должно быть.

Я смотрю в стену, потом снова на неё.

Ненавижу Морстейна. И хуже всего, эта ненависть не делала меня свободнее, она держала меня цепями.

Как этот проклятый контур, что давит вызывая волну слабости.

Жёстко гасит мою силу.

Мэйрин делает тяжёлый, длинный вдох после недолгого молчания, будто на что-то не могла решиться до последнего.

Её пальцы теребят край фуражки. Она не просто встревожена. Она выглядит так, будто несёт в себе живую гранату с выдернутой чекой.

Я вижу, что её что-то беспокоит

И вдруг ледяная мысль пронзает туман слабости: Мэйрин пришла не просто так.

Но тогда зачем?

— Фрэнс, — начинает она и нервно облизывает пересохшие губы. — Вчера… вчера у меня был разговор. С… Аурелией Лебланд.

Воздух вырывается из моих лёгких. Всё внутри замирает.

Я немею, не в силах вымолвить ни звука, только сжимаю край простыни влажными пальцами.

Мэйрин меряет меня тревожным, почти испытующим взглядом — будто ищет во мне ответ.

И продолжает, выталкивая слова с усилием:

— Она подошла ко мне после тренировок. И сказала… “Я бы на твоём месте была осторожнее. Такие, как ты, долго не выбирают. Решай, за “зеленую” — или за мундир Авангард”.

Я задерживаю дыхание всего на миг, ровно настолько, чтобы понять, перед каким выбором поставили Мэйрин.

Сестра хочет, чтобы я осталась без опоры. Без людей. Без защиты.

Я усмехаюсь без веселья.

— Я вижу, что тебя ставят между молотом и наковальней. Тебе не надо решать, Мэйрин, — говорю спокойно. — Ты знаешь, как всё устроено. Знаешь правила и что за этим последует. Быть изгоем — это значит выживать.

Я понимаю лишь одно — меня вычёркивают. Аурелия наносит точные удары, но я больше никогда не склоню перед ней головы. Пусть даже будет очень больно.

— Для меня это ничего не меняет, — заключаю я. — Всё остаётся по-прежнему.

В груди холодно, будто внутрь положили камень, но лицо остаётся неподвижным.

Я кладу голову на подушку, слушая тишину.

Мэйрин смотрит на меня долго. Слишком долго. Так смотрят, когда понимают: выбора действительно нет.

Мы больше не будем общаться.

У меня не должно быть подруг здесь.

Вислоу открывает рот, будто хочет что-то сказать, но слова не выходят.

И это правильно. Любые слова сейчас были бы ложью или оправданием.

Я закрываю глаза первой.

Не потому, не от усталости, а потому что разговор окончен.

Тишина между нами становится плотной, вязкой. В ней уже не может быть дружбы, только сосуществование.

Когда дверь за Мэйрин тихо закрывается, считаю вдохи.

Один.

Два.

* * *

На следующий день я всё-таки добываю у медработника стилус и блокнот.

Сажусь, поджав ноги, опираясь спиной о стену. Я всё ещё чувствую слабость в теле и скованность, но уже легче.

Я давно не занималась каллиграфией. В приюте я оформляла плакаты и стенды.

Я не училась этому специально, но, видимо, любовь к чётким линиям передались через гены от отца.

Я не знаю, какими талантами обладала моя мать и были ли они у неё.

Хотя эти сведения можно было бы вытащить у господина Лебланда, но он пресекал любые мои попытки перевести тему к той, кто меня родила.

Я и не настаивала.

И где-то в глубине прятала желание узнать больше — перед отцом, перед собой. Я стыдилась, а не делала вид, что мне неинтересно.

Почему она оставила меня? Были у неё оправдания или я стала помехой, обузой, той, кто не должна была родиться? И она решила избавиться от следов своего позора?

Сердце болезненно сжимается, будто в него вонзили ещё один затупленный нож.

Рука сбивается, и я со злостью выдёргиваю испорченный лист.

Начинаю заново.

Господин Лебланд не был о ней высокого мнения — это читалось в каждом его взгляде в мою сторону. Он никогда не смотрел мне в лицо, когда делал замечания.

Всегда выше.

Как будто разговаривал не со мной, а с тем, кем я должна была стать.

Когда я произносила слово «мать», он делал вид, что не услышал.

И я быстро училась говорить тише.

Чёрт, я старалась его не разочаровывать, не задавать неудобных вопросов и быть достойной носить его фамилию. Я очень старалась, а на самом деле падала в своих глазах, в глазах других.

Вопросы остаются, и сейчас чувствуется острее, выстраиваются, как линии на бумаге. И их не спрятать теперь.

Отец — это гены, порядок, чистая линия.

Мать — запрещённое и неправильное.

Линии выходят неровные, дрожащие после долгого перерыва в письме.

Иногда я останавливаюсь, делаю вдох и пробую снова.

Нажим сильнее. Чётче. Увереннее.

Я пишу слов. Не связанных по смыслу. Петли, острые углы, вытянутые штрихи — как если бы буквы хотели стать чем-то большим, чем речь.

Плечи незаметно опускаются.

Пальцы теплеют.

Холод в груди больше не давит — он отходит, уступая место ровной, глухой тишине.

Каждое движение стилуса как выбор, сделанный без свидетелей, для себя. И пусть я пока его не понимаю, но чувствую.

Здесь на бумаге свой порядок порядок и правила.

Я могу удержать.

Могу позволить линии сорваться.

Могу остановиться, не исправляя.

Всё так просто.

Здесь я могу ошибаться.

И за смешанную кровь не нужно получать наказания.

Мысли редеют.

В голове становится просторно.

Остаётся только ритм: рука — поверхность — дыхание.

Я рисую долго. Пока не начинают болеть пальцы. Пока не устаю сидеть.

Пока лист не заполняется странными, завораживающими знаками, в которых больше, чем просто буквы.

Откладываю стилус, закрываю блокнот.

Провожу пальцами по обложке.

А потом прячу его под подушку.

* * *

Ещё несколько следующих дней протекают так же молчаливо.

После Мэйрин, больше ко мне никто не приходит и, так даже лучше.

Но всё же, мне кое-что не нравилось — я медленно теряю связь с дисциплиной.

Зато я исписала весь блокнот, который теперь пах чернилами.

А после завтрака ко мне неожиданно приходит старший офицер-медик.

Я уже не ждала её.

Она заходит, оглядывая меня рассеянным взглядом.

Я откладываю блокнот и стилус.

Её появление должно меня радовать — хоть что-то я могу узнать и спросить. Но у неё слишком серьёзный вид, и внутри меня что-то нехорошо сжимается.

Медик заходит спокойно, как будто у неё нет причин для спешки. В руках — тонкая папка. Она закрывает дверь за собой и не сразу смотрит на меня.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она ровно.

— Нормально, — отвечаю сразу.

Она, не глядя в мою сторону, делает пометку.

— Головокружение? Тошнота? Потеря ориентации?

— Иногда.

Снова аккуратная пометка.

— Реакции на контур?

Я пожимаю плечами.

— Он… чувствуется.

Медик кивает, словно ожидала именно этого.

— Так и должно быть.

— Вы можете его снять. Я могу себя контролировать.

— Пока, увы, нет. Это приказ Рэммела Морстейна, только он может его снять. Но это для вашей же безопасности, чтобы вы не навредили себе.

Злость закипает, как котёл на огне.

— Послушайте, я понимаю, что его слово имеет вес, но не всё же определяется по его приказам.

— Я понимаю вашу злость, Франческа Лебланд, — говорит она и замолкает, переводя внимание на меня полностью, отрываясь от записей. — Но нужно соблюдать регламент.

Она опускает взгляд в папку и достают новый бланк.

— По результатам анализов, есть несоответствия.

Я не шевелюсь.

Она открывает папку, пролистывает несколько страниц.

— У вас зафиксирована высокая способность к иммерсии, — продолжает она. — Причём стабильная, вот уже несколько недель.

Она делает паузу.

— При вашем происхождении таких показателей быть не может.

Внутри что-то сжимается, но я держу лицо.

— Обычно в подобных случаях я оформляю полный отчёт, — говорит она ровно. — И передаю его по инстанции.

Она подняла на меня взгляд.

— В крови есть следы сильного магического резонанса. Парного.

Пауза стала звонкой.

— Такой резонанс не возникает случайно.

Я вцепилась в одеяло.

— Что вы имеете в виду? Я не совсем понимаю, — голос давался с трудом, ведь понимала я прекрасно.

— Я говорю о связи высшего порядка, — уточнила она. — В частности — о драконьей метке.

Она снова посмотрела в папку.

— Метка была активна.

Затем подавлена.

И подавление произошло изнутри.

Она закрыла папку.

— Проще говоря, — добавила, — вы сами заблокировали эту связь.

Воздух будто выбили из лёгких. Сердце споткнулось.

— Когда резонанс блокируется, — продолжила она спокойным тоном, — магия ищет другой выход.

Снова пауза.

— В вашем случае этим выходом стала иммерсия.

Тишина в палате сгустилась, стала осязаемой.

— Это объясняет всплеск способностей, — сделала вывод она. — Но не объясняет, откуда взялась сила, создавшая резонанс с драконом. Дальнейшие исследования неизбежны.

Она не отводила взгляда.

— Для нечистокровных это… явление из ряда вон выходящее.

Она положила папку на стол.

— Мне нужно оформить полный отчёт.

И пристально посмотрела на меня.

— Но сначала мне нужен ваш ответ, чтобы понять, как действовать дальше. Была ли у вас метка дракона высшего рода?

— Ну что вы, офицер…, — смотрю на нашивку, фамилия такая сложная, что её трудно запомнить, — Вальдкройцер, какая метка, я смесок мне до высокородных, как до неба.

С последним я немного переборщила, с учетом того, что небо как никогда для меня слишком близко.

— В таком случае, это точно нужно исследовать дальше. Я передам Рэммелу Мостейну.

— Что передадите? — приподнимаюсь я.

— Анализы крови.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Послушайте офицер, — снова взгляд на инициалы, — Вальдкройцер, можно это останется секретной информацией? — говорю с горькой усмешкой. — Я слишком хорошо знаю, чем заканчивается чужой интерес ко мне. А у майора Морстейна, уверена много дел, а тут какая-то курсантка. Не хотелось бы отвлекать ректора от более важных дел.

Хотя тоже неубедительно, с учетом того, что категорически запретил делать ректор, сказать что моё состояние он возьмёт под наблюдение. Но я искренне надеялась, что этот момент за эти дни немного размылись в памяти.

— Я обязана сообщить, — ровно говорит она. — И поверьте, курсант Лебланд, я бы предпочла, чтобы поводов для этого у вас не было. Вы находитесь в Академии, и наличие подобных магических аномалий не может остаться закрытым.

Я открываю рот чтобы возразить, но понимаю, что агруметов больше нет, точнее они есть, но не в силах тягаться с железобетонным регламентом, выработанной кровью, а то и смертью.

Она кладет папку на тумбочку, и начинает осматривать меня, проверяя датчиком.

— Показатели стабилизировались, думаю вас уже скоро можно отпустить в казармы.

Я было обрадовалась, но офицер Кройцер добавляет:

— Я поговорю об этом с Морстейном, если он даст разрешение, сегодня вы можете ночевать в красном блоке.

— Спасибо, — отвечаю почти сквозь зубы.

Кажется, теперь всё действительно будет решаться через Морстейна.

И он никогда не упускает шанса напомнить, кто я здесь на самом деле.

— А что насчёт контура, можно его снять?

— Это по-прежнему будет решать майор, пока всё не выясниться, снять его будет нельзя.

Чудесно. Теперь я ещё и с невидимыми путами — как на привязи.

Перспектива, мягко говоря, не радует.

Можно было бы попытаться поговорить с Морстейном. Убедить его, что контур не нужен, что я контролирую себя.

Но это лишь теория.

Я прикусываю губу и тут же отпускаю. Разговор с ним — сомнительная затея. Все наши встречи неизменно сводились к его ультиматумам, и нет причин думать, что в этот раз будет иначе. Вопрос лишь в том, какие условия он выставит теперь.

Офицер уходит, и я снова остаюсь одна. Несколько минут сижу неподвижно, затем беру блокнот — и напряжение понемногу отпускает. Мой маленький моральный накопитель.

К обеду приходит почти радостная новость: меня могут вернуть в казармы. Разрешение ректора.

Радоваться в полную силу не выходит. От одной мысли о том, что ждёт меня за этими стенами, тело реагирует быстрее разума. Потому что там — Морстейн. И его излюбленные, извращённо-педантичные методы дисциплины.

Выйти из лазарета мне оказалось не в чем, но офицер Кройцер выдала медицинский халат. Заодно назначила время обязательных отметок — строгий контроль. Нарушу режим — вернут обратно. В комплекте со штрафным жетоном.

Всё это терпимо. Главное — я снова на свободе.

До казарм я добираюсь окольными путями, через дворы, кутаясь в белый халат и сжимая под локтем блокнот.

Погода стоит странно тихая, почти беззвучная. Небо серое-плотное, холодное. Обеденное время — полигоны и плацы пусты, все, должно быть, в столовой.

Прошла почти неделя моего отсутствия. В изоляторе время тянулось вязко и медленно, а здесь оно уже ушло вперёд, не дожидаясь меня.

Так что в казармы я проскальзываю почти незамеченной, сталкиваясь лишь с дежурным на посту, лениво покачивающимся в кресле.

Свернув в холодный длинный коридор слышу в ушах нарастающий гул, что пришлось приостановиться.

Я сглатываю, и сжимаю губы. ограничительный контур Морстейна теперь так на меня будет действовать?

Сделав вдох, гул и давление ослабло и я продолжаю путь.

Первым делом — душ. Потом к коменданту за разрешением на новую форму. Для этого Кройцер выдала мне соответствующую справку.

В обед в казармы кто-то заходил — переодеться, забрать учебники или инвентарь. Я ловила немые взгляды, обрывающиеся на полуслове разговоры, но никто меня не останавливал. Не подходил. Не спрашивал.

Казарменная комната тоже оказалась не пустой. Несколько курсанток из нашей шестёрки были здесь. Они мельком посмотрели на меня — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно — и тут же вернулись к своим делам.

Всё оставалось на своих местах: кровати, шкафы, запах чистящего раствора. Мои скромные вещи. Даже учебная сумка.

Одна из девушек поднялась со стула. Я повернулась, чтобы положить блокнот и взять полотенце — и только тогда заметила на тумбочке перчатки, жетон и аккуратную конверт.

Я откладываю блокнот и медленно беру его в руки.

На секунду замираю — ощущение такое, будто мне смотрят прямо в спину.

Конверт запечатан не служебным способом.

Я медлю всего секунду — и вскрываю.

Почерк узнаётся сразу.

Холод накрывает резко, будто меня облили водой. Кожа стягивается, по позвоночнику проходит дрожь, пальцы немеют.

Это записка от моего отца.

Я перечитываю первую строку — и дыхание сбивается, хотя в тексте нет ничего громкого. Ни угроз. Ни объяснений.

Только сухое оповещение:

"До меня дошли сведения о твоём состоянии.

Считаю необходимым обсудить это лично. Мобиль подъедет вечером, я обо всё устроил.

Альберт Лебланд".