3

Он вызывает меня впервые за всё время.

Я складываю лист, сжимая его в пальцах, беру перчатки и обнаруживаю под ними пропуск.

Кто-то просчитал всё и принёс его тайно.

Видеться с отцом я была совершенно не готова. Но он не оставит меня в покое. Отказываться нельзя. Можно было бы найти любую формальную причину, но я не нахожу ни одной, которая действительно сработала бы. Не против меня.

Меня выпустили из изолятора потому, что повлиял отец. Неизвестно, через кого именно. У Рэммела свои порядки и цели; скорее всего, он либо ещё не в курсе, либо оставил это на усмотрение медика.

Значит, отец действовал напрямую.

От этой мысли под рёбрами нехорошо ворочается холод.

И это снова напоминает мне о том, что сестра продолжает за мной следить. Она не собирается уступать. И тем более давать мне свободу.

Формально это поездка к семье, и в этом нет ничего настораживающего. Обычная встреча. Да и я не обладаю такой ценностью, чтобы за каждым моим шагом обязаны были следить.

И всё же я ловлю себя на мысли, что впервые хотела бы, чтобы всё было иначе.

Короткая, почти постыдная надежда, что Морстейн, вот сейчас, просто может запретить покинуть стены академии.

Глупо.

Морстейн не из тех, кто спасает. И уж точно не из тех, кто вмешивается просто так.

Тем более ради такой как я.

“Приютской, так вы меня называете, майор”.

Я отсекаю эту мысль так же быстро, как она возникла. Злясь на себя что вообще допустила её.

Как же сковывает эта ответственность, которую Альберт возложил на меня. Его имя. Его ожидания.

Ощущение, что я снова могу не выдержать их.

Снова надевать маску, с которой рядом с ним мне приходится быть.

Раньше надевать её мне давалось без особого труда, когда я заблуждалась, когда заслуживала одобрения и из кожи лезла, лишь бы казаться достойной того, что мне было дано по большому везению.

Так я думала раньше. Но не сейчас.

Девушки за спиной совсем затихли.

Я делаю вид, что ничего не произошло, начинаю собираться и наводить порядок: разбираю сумку, перекладываю вещи, пересчитываю деньги.

У меня ещё остались с заработка в закрытом клубе.

Понимаю, что вещей стало мало, и мысленно ставлю галочку взять несколько комплектов нижнего белья из усадьбы Лебланд.

Моя форма, как мне сказали, сгорела в первой иммерсии.

Беру выписку и отправляюсь за новой.

Интендантский блок встречает меня тишиной и холодным светом.

Моё имя уже было в списке.

Форма аккуратно сложена: бордовый китель и чёрные брюки, шевроны с моим именем, которые мне нужно закрепить на рукава.

И ещё…

Под воротником, на внутренней стороне кителя, закреплена тонкая металлическая пластина. Без эмблем — только сухая гравировка допуска.

Я знала, что это значит — курсант отмечался как способный иммерсировать без накопителя.

Холод неприятно скользит по позвоночнику.

Не хватало ещё и этого, в довесок к ограничительному контуру ректора.

Но я, конечно, не смею спорить с высшим руководством.

В душ я шла, всё время оборачиваясь назад, опасаясь, что меня прижмут к стенке в любой момент. Казалось, Аурелия дышит мне в затылок.

Она не будет действовать напрямую — я узнала её достаточно — но может кого-то подослать или натравить, как это было с Ликией и Эдит. С Дорианом. Мэйрин она поставила перед выбором. Кто будет следующий?

Ещё и эта проклятая метка.

Как же мне избавиться от неё насовсем?

Или всё-таки способа не существует?

Весь день я провела в казарме, ожидая назначенного отцом времени. Посещать занятия Вальдкройцер пока не разрешила.

Я погружаюсь в учебники — занятия никто не отменял, и нагонять приходиться самостоятельно.

Программа красного пехотного подразделения оказалась в разы сложнее: многослойная, перегруженная деталями, без права на ошибки. Отставать нельзя. Но я уже чувствую, что по нескольким предметам откровенно плаваю — многое из этого мы не проходили в зелёной зоне.

Самым тяжёлым Было изучение магического и немагического оружия.

Вот где я тону.

Если с устройством накопителей мне было всё понятно, то здесь голова шла кругом — схемы, принципы, допуски, взаимодействия.

Впрочем, голова была тяжёлой и в самом прямом смысле!

Периодически я слышала угрожающее гудение ограничительного контура — к нему я всё никак не могу привыкнуть. Давление, слабость, липкая усталость под кожей.

К Вальдкройцер я решила пойти уже после возвращения в академию.

А пока — терпимо.

Тревога затягивала, как в трясину.

Я несколько раз проверила пропуск, хотя знала — он на месте.

До назначенного времени оставалось совсем немного.

На улице было непривычно тихо, будто все строевые отменили. Даже шаги за стеной казались затаёнными.

Ловлю себя на том, что сижу ровно, собранно, как перед проверкой, к которой невозможно подготовиться.

Встаю, прохожу вдоль койки, остановлюсь у узкого окна.

Серое небо висело низко, давило. Хотелось выйти раньше, чтобы не идти ровно в назначенную минуту.

Отец не любит опозданий. И суету — тоже. Ему вообще сложно угодить.

Мысль о встрече сжимала грудь медленно и настойчиво. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь разговор. Формальный. Короткий. Но тело не верит: пальцы подрагивают и гул ограничительного контура отдаётся по границе моего тела, будто напоминая, кто здесь решает.

В конце концов я начинаю собираться.

Новая, выглаженная форма садиться безупречно: сначала белая рубашка, потом брюки, ботинки, китель.

Альберт Лебланд удивится, что меня перевели в красную зону.

А может быть, он уже всё знает?

Я поправляю китель. И всё-таки пристёгиваю шеврон пехотного подразделения. А потом снова снимаю.

И снова передумываю — креплю его обратно.

Провожу ладонью по ткани машинально, как будто форма могла защитить. Под воротником холодно на шее холодит металлическая пластина, напоминая о важной детали.

— Время.

Я оборачиваюсь, бросая взгляд на часы. Задерживаю дыхание на секунду и только потом позволяю себе выдохнуть.

Надев фуражку, выхожу из казарменной комнаты.

Серебристый мобиль ждёт меня на выезде.

Я сразу узнаю водителя отца — по выправке, по тому, как он официально стоит рядом с мобилем, не позволяя себе расслабления, ожидая меня.

Ускоряю шаг — начинает моросить дождь.

Дверь мобиля водитель открывает сам.

И от этого мне становится неуютно.

В этой выверенной, правильной вежливости слишком много холода. Конечно, в приюте двери никто не открывал — там ты либо успевала сама, либо оставалась под дождём.

Но до сих пор не привыкла к таким статусным жестам.

Я опускаюсь на сиденье, стараясь не помять китель.

Дверь закрывается мягко, почти бесшумно.

Салон встречает меня густым, дорогим запахом кожи — с чем-то горьковатым и сухим.

Мобиль трогается плавно.

Я смотрю в окно, как академия остаётся позади, как огни редеют, а стены растут всё выше, и башни подпирают небо монолитными великанами, пока дорога становится уже.

Я выпрямляюсь, сложив руки в чёрных перчатках на коленях, и позволяю себе последний глубокий вдох.

Дальше — только держать лицо.

Дождь заливает стёкла, и за ними лишь расплывчатые силуэты аллей, башен и далёкого горизонта.

Темнеет слишком быстро.

Академия была небезопасна, но там существовали правила. Здесь же, в окрестностях столицы только воля одного человека.

За её пределами я чувствую себя так, словно вышла в открытое море без берегов и ориентиров. Приказ отца прибыть в резиденцию выбил меня из привычного ритма.

Что успела ему сказать Аурелия, и какие аргументы в свою защиту я могу привести?

Мобиль через полчаса езды въезжает в ворота резиденции, и я передёргиваю плечами.

В дверях меня встречает гофмейстер.

Мужчина молчаливый, невысокий, сухой, в строгом тёмном костюме и белых перчатках. У него осанка не слуги, а, скорее, человека, которому поручают важные задачи.

Мрачный и безэмоциональный, как тень.

Он провожает меня сразу знакомым путём.

Внутри резиденция встречает меня стерильным порядком и антикварными вещами.

Тяжёлые стены, тёплое дерево, глубокие оттенки тёмно-зелёного и графитового. Ни одной лишней детали. Всё на своих местах — это пространство явно не терпит спонтанности.

Пройдя гостиную и свернув в коридор с приглушённым светом, источником которого были декоративные люстры, я поняла, что ведут меня в рабочий кабинет.

Гофмейстер открывает тяжёлую дверь кабинета. Сжав пальцы в кулаки, я вхожу, слыша, как за мной закрывается обманчиво покорно, почти беззвучно, тёмное полотно двери.

В академии двери захлопывались с грохотом — там это было предупреждением об угрозе. Здесь они закрывались незаметно опасно.

Тогда, оказавшись в этом мрачном месте, где пахнет начищенным паркетом и холодным стеклом, в своём неудавшемся прошлом, я опускала глаза, сильно нервничала, потела.

Теперь — нет. Но тело всё равно помнит этот страх.

Плечи напрягаются сами, будто готовясь к боли.

Отец стоит у стола боком ко мне.

На нём тёмный форменный мундир, застёгнутый до последней пуговицы. Металл знаков отличия тускло сверкает в свете настольной лампы.

Одной рукой он держит папку с документами, другой — медленно перелистывает листы, не торопясь и не поднимая головы. Его осанка прямая, неподвижная, будто он не человек, а часть интерьера — такой же неизменный, как стены.

— Ты опоздала, — говорит отец, не оборачиваясь.

Я смотрю на фигурные круглые часы из белой эмали, что стоят на полке камина. Чёрные стрелки показывают, что я прибыла вовремя раньше на целых пять минут.

— Я получил доклад по твоей успеваемости.

Он закрывает папку и поворачивается в мою сторону.

Пауза.

Мою новую форму он видит впервые, и я пытаюсь прочесть эмоции на его лице, но жёсткая маска из глубоких морщин держит неприступную баррикаду — ни грамма ни удивления, ни одобрения.

Я знаю, что придраться ко мне невозможно: я всё несколько раз проверила, но всё же он делает холодное замечание.

— Форма приведена в соответствие, — говорит он наконец. — Она слишком узкая.

На самом деле она была даже немного просторна, особенно в талии: лишнее уходило именно с этой части тела, чего не скажешь об обхвате груди и бёдер.

— Но не забывай: форма не делает тебя равной, — добавляет он так, словно я надела её не по уставу, а ради одобрения.

В академии мне хотя бы давали шанс доказать обратное. Здесь — даже не предполагали такой возможности.

— Я получила её строго по меркам.

— Своё место не получают, — продолжает отец. — Его подтверждают.

— Подтверждают или завоёвывают, отец?

Моё лицо всё-таки охватывает жаром.

Раньше я бы пустилась в оправдания, одёргивала китель, поправляла фуражку.

Сейчас — ни единого движения, идеальное спокойствие.

Дисциплина и строевые научили управлять телом и волей. Даже вспыхивает нечто похожее на гордость — и тут же гаснет, стоит вспомнить цену, по которой она мне досталась.

“Ничего. Это только начало”.

Отец смотрит на меня чуть дольше.

— А как ты считаешь, — произносит он ровно, — в твоём положении у тебя вообще есть выбор?

Я дышу глубже, и напряжение выдаёт только прямая спина.

— Спасибо за напоминание, оно помогает мне не забывать, что на самом деле делает меня сильнее.

Альберт вскидывает бровь. Кажется, на эмоцию у меня получилось его вывести.

Боги, как же я раньше не находила в себе силы отвечать этому человеку, а просто блеяла и заикалась. Если бы я с самого начала поставила себя правильно, возможно, мне бы удалось заслужить немного симпатии.

Но вместо этого я неуклонно падала низко в его глазах, выпрашивая у него похвалы.

Или денег для Аурелии.

Отец чуть прищуривается. Не раздражённо, а оценивающе. Так смотрят на механизм, который перестал работать ожидаемым образом.

— Хорошо, — произносит он наконец, меняя тон. — Значит, начнём с главного.

Он делает шаг к столу и кладёт ладонь на папку.

Он не спрашивает, как я себя чувствую — ему нет до этого дела, его интересует только результат. Разумеется, о другом не может быть речи: именно с этой целью он дал мне имя — я для него потенциальный ресурс.

— Ты теперь понимаешь, кем ты стала? — вдруг спрашивает он.

— Не совсем понимаю, — отвечаю честно. — Если бы я знала, кто была моя мать, возможно, тогда…

— Твоя мать была пустым местом, — он обрывает меня без предупреждения.

— Пятном, которое не отмывается. Мелочной, вульгарной женщиной. Она в конце концов плохая мать, которая избавилась от собственного ребёнка. Она не дала бы тебе ничего, кроме дурного влияния.

— И тем не менее ты не побрезговал, — вспыхиваю я. Гнев был похож на сухой порох, к которому поднесли огонь.

А следом нарывает оглушительным стыдом, я резко отвожу взгляд скрывая свои пылающие щёки.

— Она любила деньги и развлечения, — продолжает он ровно. — Не имела ни ориентиров, ни достоинства. Слабая.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Больше всего хочется развернуться и хлопнуть дверью.

Находиться здесь становится невыносимо, темнеет в глазах. Он говорил о ней не как о человеке, а как об ошибке, которую однажды допустил и давно вычеркнул.

— Хочешь знать, почему она оказалась в моей постели? — он делает шаг в мою сторону, и я усилием воли заставляю себя остаться на месте. — Это было случайно. Я был пьян.

Он смотрит на меня в упор.

— Удивительно, что она тебя родила, а не избавилась сразу. В тебе её кровь, — продолжает он холодно. — И я предупреждаю: если ты посмеешь опозорить моё имя…

Слова обрываются, как пощёчина.

Губы дрожат, глаза застилает влажной пеленой. Зачем он так со мной?

— Что? Что тогда?

Я резко возвращаю взгляд с оглушительной ненавистью. В шаге от того, чтобы сорвать с себя этот мундир и бросить ему на пол пройтись по нём сапогами и сказать чтобы он засунул его куда…

Понимаю что ещё один шаг и я сама всё разрушу.

Я резко вдыхаю. На секунду — просто чтобы не сказать лишнего.

— Я не знала её никогда, — говорю я, и голос выходит тише, чем я ожидала. — И… вас тоже.

Я сглатываю подступивший ком.

— Я не знаю, какой она была. Да, я росла без неё, но и без вас. Мне нелегко в академии, но я стараюсь, учусь, вникаю, понимаю…

Я замолкаю и усмехаюсь коротко, без радости.

— И если судить кого-то… — я делаю паузу, подбирая слова, — то, наверное, сначала стоит узнать его лучше. Заставить молчать другого легче, чем дать ему сказать. Потому что правда, — поднимаю подбородок, — правда иногда бывает болезненной и неприятной.

Я задерживаю дыхание, сердце судорожно колотиться в груди бешено.

Альберт смотрит на меня несколько секунд.

— Я не собираюсь повторять ошибок, — отвечает после бесконечно долгой паузы.

— Я дал тебе имя, статус и возможность учиться там, где большинству таких, как ты, даже не позволили бы переступить порог. Не из жалости. И не из отцовских чувств. А из долга.

Он делает шаг ближе.

— Ты здесь потому, что я считаю что это правильно. Тебя многие терпят в академии, ты знаешь почему. ты знаешь мои требования, требование семьи Лебландов и всё что мне нужно…

Я чувствую, как что-то внутри сжимается, но лицо остаётся неподвижным.

— Чтобы ты им соответствовала, — продолжает он.

Он слегка наклоняет голову, рассматривая меня.

— Тебе запрещено совершать непоправимые ошибки, делать выборы которые идут вразрез с моими решениями. Ты не должна перечить мне, и иметь слишком громкий голос, не должна использовать как оружие прямой взгляд, там где это будет считаться вызовом. И поведение, которое может опорочить твою честь и может быть истолкованы как непристойным.

Он перечисляет мне свой регламент так же просто как расставляет шахматные фигурки на доске.

— Ты всё это знаешь уже, но я буду это повторять всегда.

Его взгляд становится жёстче, а тишина обрушивается почти физически.

Он отходит назад, к столу, будто снова увлечен бумагами.

— Это, то что касается поведения вцелом. Теперь насчёт способности к полной иммерсии. Мне сообщили.

— Мне сообщили, что тебя перевели в пехотное подразделение и ты смогла иммерсировать без накопителя. Это хорошо, я смею надеяться, что ты пошла в мою кровь. В связи с этим я должен заняться вопросом о твоей личной жизни. Сначала ты закончишь учёбу, к этому времени я подберу для тебя подходящую партию.

Слова, как контрольный выстрел. Даже моё будущее он уже присвоил.

— Ты же не думаешь, что это останется твоим выбором? — возвращает на меня взгляд. — Я запрещаю тебе заводить интриги и флиртовать с другими мужчинами. Ясно?

Шумно втягиваю в себя воздух. И в этот неподходящий момент я вспоминаю ночь в закрытом клубе и… Чувствую как на шее давящий след от поставленного Морстейном засоса.

Чёрт, взгляд я всё же отвожу, выдавая себя с потрохами.

Альберт замечает, ещё строгие брови сходятся на переносице в строгую линию.

— Ясно, я спрашиваю? — повторяет вопрос.

— Да, ясно, — отвечаю чуть нервно.

В кабинет, будто услышав зов о помощи, входит гофмейстер.

— Ужин готов.

Сообщает и отклоняется.

— Тогда идём, — проходит отец вперёд, я отступаю чтобы дать ему дорогу, но тут происходит то, что я совсем не ожидаю.

Альберт Лебланд поравнявшись со мной, вдруг останавливается и разворачивается окинув меня придирчивым взглядом.

— Ограничительный контур?

Я теряюсь на миг, моргнув чуть отступив. Но отец наступает ближе всей своей тяжелой драконьей аурой.

— Кто его поставил? — его тон приобретает металлические ноты.

Вопрос падает, как камень в колодец.

Взгляд отца тяжелеет.

— Это… — он делает вдох, — временная мера.

Он прищуривается.

— Временная?

Шаг. Ещё один. Между нами почти не остаётся воздуха.

— Кто поставил?

Я чувствую, как под его взглядом холодеет спина.

— Это решение…, — отвечаю наконец. — Ректор.

Отец ещё не знает всего — я понимаю это почти сразу. Он не в курсе слухов, которые ползут по академии вокруг меня и главнокомандующего. Не знает и того, что Морстейна боятся не в лицо, а за спиной — и именно поэтому молчат.

О случившемся со мной на полигоне, Альбер узнал не от Аурелии — это тоже очевидно. Иначе разговор был бы другим. Рэммел всё знает обо мне. И позволил информации дойти до Лебланда ровно в том объёме, в каком счёл нужным. Не больше. Не меньше. Интересно почему? Неужели оставил слово за мной? На него это совсем не похоже.

Он замирает.

И по ледяному взгляду я понимаю: он начал считать ходы.

— Зачем контур такой силы? — спрашивает он ровно. — Насколько глубокой была иммерсия?

И только в этот момент я окончательно убеждаюсь: отец точно знает не всё.

Иначе он не был бы так спокоен.

У смесков не может быть полной иммерсии, — всплывают в памяти слова офицера Вальдкройцер.

Я знаю это.

И знаю другое: магический всплеск спровоцировала метка. Загнанная внутрь, подавленная, но не уничтоженная. Контур не сдерживал её — он лишь отсрочивал неизбежное.

Но самый важный вопрос в другом.

Если моя мать не была высококровной, откуда на моём теле появилась драконья метка?

Отец что-то недоговаривает. И я не могу спросить прямо. Если я заговорю об иммерсии, ему придётся рассказать слишком много — и тогда контроль сомкнётся вокруг меня ещё плотнее.

И есть ещё один человек, о котором я не могу не думать.

Морстейн.

Он знает, что со мной произошло. Знает точно. И молчит. Почему? Он тоже о чем-то догадывается? Но время стерло всю память о прошлом, где он собственноручно уничтожил метку с моей кожи, сжёг её беспощадно. Тогда, я подумала, что он понял, что она настоящая и всё равно не пощадил.

Но я могу ошибаться.

Чёрт.

— Я сам выясню, — дождавшись ответа решает Альберт.

— Отец… — останавливаю его.

— Она жива? Моя мать? Скажи честно.

Я не верю, что осмелилась задать этот вопрос, и чётко осознаю что копаю туда, куда мне нельзя.

Воздух между нами тяжелеет, будто налился свинцом.

Он буравит меня мрачным взглядом и не спешит с ответом, а внутри меня рождается надежда наравне со страхом.

— Нет, спустя пару лет она…, — делает долгую паузу, — …её нашли. Убитой.

Ожидание ещё живёт долю секунды: я слышу собственные тяжёлые удары сердца, меня будто сбивает с ног неумолимый удар.

Я не была готова услышать это.

Отец разворачивается и выходит, демонстрируя что эта тема закрыта окончательно.

А я всё ещё не могу пошевелиться.

Втягиваю в застывшую грудь воздух и следую за отцом.

Ужин проходит под тяжёлым куполом молчания.

Большой зал освещён тёплым светом. Стол с белоснежной скатертью, серебро приборов, привычная рассадка — всё как обычно, но я не чувствую себя как дома.

Молчаливое напряжение отца давит, заставляя сидеть с идеально ровной спиной и не делать лишних движений — выученная привычка. Я даже перестаю чувствовать затёкшие плечи.

Все движения автоматические. А я всё жду, что он заговорит об Аурелии, в конце концов — о неординарном отношении ректора ко мне и его выходящих за рамки логики решениях. Но ничего не следует — никаких вопросов, нравоучений, гнева и запретов.

Это настораживает.

Он лишь несколько раз словно собирается заговорить — и каждый раз откладывает это решение. Только взгляд задерживался на мне дольше обычного.

Здесь столько компромата на меня, и сестра этим не воспользовалась.

А может, ударит потом, когда я не буду этого ожидать.

Ком встаёт в горле, я кашляю.

Отец обращает на меня хмурый взгляд.

Я быстро беру стакан с водой и делаю нервные глотки, обводя взглядом столовую и случайно — ряд портретов на стене, где взгляд задерживается на одном.

Он висит на дальней стене, чуть в стороне от остальных. Висит в чёрной рамке, строже и темнее всех прочих. На нём мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Черты резкие, взгляд прямой, тяжёлый.

В чёрном мундире и с орденами на груди.

Сколько раз я уже была в этой столовой, но не замечала этого портрета.

Видимо, отец решил перевесить его из комнаты Памяти сюда. Только для чего?

Родословную Лебландов я выучила. И потому на портрете — знакомое лицо. В его взгляде было что-то что вызывает смутное волнение — так смотрят те, кто привык не отступать. Решительно, бесстрашно, даже мурашки по коже.

Именно этого мне не хватает. Идти вперёд не оборачиваясь.

Кристиан Лебланд, старший брат отца.

Погиб в одном из сражений на Чёрной Переправе от удара врага в Главной битве на окраине Энборга, в южной части Левиндора.

Да, на портрете мой дядя.

Я только начинаю осознавать, что у меня есть наследие — и по крови, и по выбору, и по долгу. Военные драконы.

Внезапно возникает гордость, но её тут же гасит груз ответственности и вся тяжесть этого долга, которую я успела ощутить.

Ужин заканчивается так же напряжённо. Альберт даёт строгие указания и напоминает о том, что я должна и обязана делать.

Я выдыхаю только тогда, когда сажусь в салон мобиля.

Самое сложное позади. Позволяю себе откинуться на спинку сиденья и расслабить плечи, даже фуражку снять.

Я чувствую сильную слабость и снова этот осточертелый гул контура, который то пропадает, то вновь всплывает.

Когда же Морстейн его снимет?

По возвращении в академию я отправляюсь не в казармы, а в медицинский блок, не успев даже прилепить штрафной жетон.

Который я всё-таки получаю за опоздание.

То что я была измотана это слабо сказано, шаг сбивается, и темнеет в глазах на, уже на пятой, ступени лестницы. Задерживаюсь держусь за порочно, и продолжаю подниматься дальше.

Вальдкройцер делает мне порцию уколов, от которых у меня болит вся левая часть ягодицы.

— Есть на что-то жалобы? — проводя датчиком вдоль тела, спрашивает она.

— Гул от контура. Можно его уже снять?

— Нет, — смотрит на показания датчика, поднимается офицер и проходит к столу, записывая что-то в журнал. Где-то там ведь мои анализы крови.

— И в ближайшие дни не сможете, майор Морстейн отлучился по важным делам. Когда будет неизвестно.

Вот как?

Надо бы порадоваться, но одна мысль о том, что я буду ходить на занятия с контуром как прокажённая омрачает весь настрой.

Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю его, скользя взглядом по ящикам с папками.

— Есть ещё реакции? — уточняет она, не поднимая взгляда. — Резкие перепады фона, импульсивные ответы, нарушения самоконтроля?

— Наверное, нет. Только немного слабость, — вру я, но ведь оставаться в блоке хуже.

— Это допустимо, — кивает Вальдкройцер. — Я выпишу слабое успокоительное. Возможны нарушения сна и тревожность, это от повышенной чувствительности в открытом пространстве.

От успокоительного я не откажусь, с учётом того, что меня ожидает в ближайшем будущем в академии.

— И ещё, — она вдруг открывает верхний ящик и достаёт знакомый предмет.

Мои брови приподнимаются от удивления.

Накопитель. Мой.

— После инцидента он находился под медицинской проверкой, данные о количестве магии в нём с начала вашего обучения я зафиксировала, — говорит она, кладя прибор на край стола. — Велено вернуть вам.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя прекрасно помню, при каких обстоятельствах Морстейн изъял его у меня.

Уж точно не для протокола, а из вредности.

Я встаю с лежанки, поправляя одежду и затягивая пояс. Вальдкройцер ищет что-то в шкафчиках, но, видимо, ничего не находит и проходит к двери.

— Минуточку подождите, — говорит она и выходит, оставляя дверь приоткрытой.

Я уже почти отворачиваюсь и снова смотрю на свежие папки, что лежат в лотке для текущих дел.

Карты курсантов. Их немного.

Я подхожу ближе и вижу: на нескольких обложках стоят тонкие карандашные отметки.

Мой взгляд цепляется за одну из папок.

Моя фамилия.

Сверху прикреплённый скрепкой отдельный лист.

«Главнокомандующему Рэммелу Морстейну».

Так он же не успел их, видимо получить!

Сердце начинает биться быстрее.

Я лихорадочно раскрываю папку, пролистываю страницы и ищу специальный бланк с результатами. Он помечен особой красной печатью.

Там, где блок информации о моей крови — различные шифровальные коды. Разработанные наверное со времён Первой битвы.

И ими ещё пользуются?

Но почему папка всё ещё здесь? Если это так, то Морстейн ещё не в курсе результатов?

И тут меня словно громом поражает мысль.

Я ведь могу найти по крови что-то о своей матери, и даже узнать имя…

В голове плывёт, я хватаюсь за край стола, чувствуя, как учащается пульс.

Я, конечно же, получала такой бланк на руки при поступлении, но там были сокращённые данные. А здесь — целая история.

И, конечно, мне лично никто её не вручит. А делать это где-то в столичном центре стоит больших денег, коими я сейчас не располагаю.

Даже обидно: я не могу расплатиться магией, которой у меня сейчас вдоволь из-за блокирующего контура.

Времени на раздумья не было.

Я хватаю свой накопитель, активирую.

Загорается синяя отметка — работает!

Быстро провожу над страницами. Он работает функционально накапливает не только энергию, но и информацию. Что очень удобно.

Один лист.

Второй.

Возвращающиеся шаги раздаются в коридоре.

— Давай, — шепчу с мольбой я сжима накопитель.

Третий.

Есть!

Устройство едва ощутимо вибрирует, подтверждая сохранение.

Шаги совсем близко.

Я закрываю папку ровно так, как она лежала. Возвращаю лист со скрепкой на место.

Когда дверь за спиной тихо скрипит, я уже стою у лежанки, и поправляю на голове козырёк фуражки на голове.

Но вот кое-что я всё-таки забыла, когда Кройцер опускает взгляд на мой карман кителя, куда я сунула накопитель.

Он мигает. И что самое ужасное — не синим, а зелёным, оповещая, что он уже не пуст.

Сунув руку в карман, отключаю его и натягиваю на лицо невинную улыбку.

— Спасибо, офицер, уколы подействовали, и стало значительно легче.

Но её мраморное лицо остаётся неизменным.

— Хорошо, — она делает шаг к столу, а я выдыхаю всей грудью, унимая бешено бьющееся сердце.

Кройцер ставит на стол крохотный пузырёк и снова садится в кресло, делая короткую запись.

— Возите, курсант Лебланд, по одной капле вечером. Препарат снимает фазовую иммерсию и стабилизирует обратный контур. Это поможет расслабиться.

— Есть, — отдаю салют я и беру пузырёк.

— И не опаздывайте больше на осмотр, — сухо добавляет офицер.

* * *

Из медицинского блока я выхожу ещё более разбитой, чем входила. О том, что мне лучше, я, разумеется, соврала.

Пятая точка нещадно болит так, что любое движение напоминает: я не боец, а раненый. Слабость и гул не отпускают по дороге. В казарму я прихожу уже в полной темноте и с глухим стоном вспоминаю, что двери здесь закрываются рано.

Подхожу к запертым створкам.

Дёргаю — безуспешно.

Прекрасно, мать его. Даже казарма сегодня решила не пускать меня внутрь.

И что теперь делать?

Смотрю на окна, в которых горит тёплый свет вечерних ламп, и на холодное дождливое небо.

— Кто тут шастает? — раздаётся раздражённое замечание позади меня.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Дежурный. Тот самый сухопарый, молчаливый сержант, что провожал меня до этих врей из зелёного блока.

— Ты та самая… с иммерсией? — узнаёт он вдруг. — Отбой уже был. Или ты думаешь, красная зона живёт по другим правилам?

— Да, я знаю. Задержалась в медицинском блоке. Не могли бы вы сделать исключение и открыть? Пожалуйста.

Он оглядывает меня с ног до головы так медленно и оценочно, будто рассматривает уличную девку за углом. Меня передёргивает.

— А чем отплатишь? — липко усмехается он так, будто уже получил ответ.

Я бледнею. А следом в груди вспыхивает гнев — такой силы, что я готова сорвать проклятый контур в одно мгновение и пусть потом собирают меня по кускам

— Вам не кажется, сержант, что вы переходите границу? Это женские казармы, и вы позволяете себе подобные выражения. Или вы думаете, что если я из зелёной зоны, то не смогу постоять за себя? На это рассчитываете, или просто привыкли, что не отвечу?

Это был крик боли и усталость накопившиеся за долгое время, последней каплей стал контроль отца.

Делаю шаг вперёд.

— Откройте дверь. Или я подам рапорт Рэммелу Морстейну.

Мне было противно прибегать к этому. Но ещё противнее — позволить ему думать, что со мной можно так.

И всё же — снова манипуляция его именем. Когда я уже найду другой способ?

Хотя… почему нет. Это, в конце концов, справедливо.

Дежурный сержант даже в свете единственной лампы у лестницы, холодным отливом падающем на нас, бледнеет как мел.

Скрипнув зубами, он делает шаг и открывает дверь магическим ключом, вводя код.

Главное — не привыкать к подобного рода оружию. Потому что однажды оно начинает стрелять в того, кто его держит.