4

Я захлопываю дверь и спешу в общую казарменную комнату.

Время позднее, я стараюсь не шуметь шагами, но каблуки сапог раздаются в полупустом коридоре шумно.

Двери у многих нараспашку, и льётся тёплый свет — видно, как девушки занимаются. В коридоре пахнет свежезаваренным чаем и печеньем, что напомнило мне приют.

Я проскальзываю в дверь, вбираю в грудь больше воздуха и шагаю через порог.

В комнате все в сборе, соседки по койке о чём-то разговаривают, но стоило мне войти — разговоры обрываются.

Один шаг.

Второй.

Ткань кителя тихо шуршит. И моё сдерженное дыхание слышится отчётливою.

Тянусь к лампе.

Щёлчок и теплый свет освещает мой скромный угол.

Я снимаю фуражку.

Нужно было что-то сказать или спросить, но в такой тишине из горло сжимает.

Вынимаю накопитель, кладу на тумбочку, туда же перчатки и успокоительное, фуражку кладу на полку, расстёгиваю ремень, пуговицы кителя, стараясь не привлекать к себе внимание.

Только чувствую затылком настороженные, оценивающие взгляды.

После иммерсии все на меня смотрят иначе. Я была чужая среди стаи — теперь кто?

Я замираю, когда слышу позади себя шаги. Меня накрывает тень, я напрягаюсь всем телом мгновенно готовясь к обороне, острая мысль проносится молнией — зря я спрятала ножницы или что-то острое.

Сжимая рубашку на груди, резко разворачиваюсь.

— Ты чего такая дёрганая? — короткий смешок, и на постель подают тетрадь. — У нас новое расписание, перепиши.

Я сглатываю, смотря в спину удаляющейся курсантки. Она обходит кровать, отбрасывая косу за плечо. Она занимала койку рядом с моей кроватью. Её имя — Кассандра? Я запомнила каждую по имени в перекличке на построении.

Цепляюсь взглядом за Рианну, которая переглядывается с Ванессой. Девушка с черным волосами отстриженные под каре.

— Спасибо, — запоздало отвечаю и беру тетрадь.

Изучаю беглым взглядом и на последнем стопорюсь.

Пальцы непроизвольно сжимают бумагу. А по коже спины лед.

В расписание было вписано новое неотложное занятие.

«Боевые артефакты и силовые накопители. Объединённый курс». И приписка — «пехота — первый курс и второй курс, авангард — второй курс».

Я перечитываю строку ещё раз, будто могло что-то измениться.

Не изменилось.

Горло сжимается.

Чёрная зона, авангард. Где учится Аурелия. Элитные. Опасные. Недосягаемые для меня драконы. Те, кого готовят не для парадов.

Я медленно поднимаю взгляд.

Рианна уже не смотрит в мою сторону.

Ванесса бросает на меня быстрый, изучающий взгляд — не враждебный, но слишком внимательный. Она фыркает и поднимается, стягивает с плеч рубашку и берет пижаму.

— Весело, да? — усмехается Кассандра, которая уже легла на койку. — Теперь будем учиться с теми, кто реально умеет убивать.

— Перестань запугивать, — строго одёргивает Рианна, — нас объединили потому, что наш офицер Нокрейд не в академии, а замены нет.

Я снова смотрю в тетрадь. Под строкой имя преподавателя.

Мартин Стрейн.

О нём я наслышана. Он отчислял курсантов за одну ошибку с накопителем. Мог молча забрать оружие из рук и отправить обратно в казармы без объяснений — навсегда.

Говорят, на его занятиях курсанты плачут.

Хуже и не могло быть, отличная новость в конце дня, что глаз не сомкнуть, как я “рада”.

— Очень странное совпадение, — замечает кто-то из остальных, скрипя пружинами койки.

Я отворачиваюсь и беру сумку, достаю тетрадь, стилус и сажусь на край, переписываю расписание.

Только рука дрожит, и пальцы не слушаются, хотя часть эмоций я всё-таки скрываю за этим действием.

Закрываю тетрадь и возвращаю Кассандре.

Другие не дураки: кто хоть немного знает Аурелию, знает и обретённую сестру, к которой она относилась как к уличной собаке, то приласкает, то ногой подденет, а теперь я оказываюсь под пристальным вниманием всей КАВИ. Собачка начала кусаться, а главный дракон академии делает неоднозначные жесты в отношении меня, в то время как свадьба со старшей Лебланд не за горами.

Очень занимательно.

Но только не для меня.

Чёрт!

Я только начала забывать о пережитом кошмаре с меткой, но оно воскрешает из памяти, вызывая во мне почти животный, тошнотворный страх.

Вот и всё, Фрэнс, пришло время посмотреть в лицо своему главному страху.

Стилс выскальзывает из неконтролируемо дрожащих пальцев и шлёпается на пол.

Рывком наклоняюсь и кладу его обратно на тумбочку. Я отворачиваюсь и переодеваюсь в пижаму — нельзя показывать, что я боюсь Аурелии. Но и враждебность проявлять тоже нельзя.

Я словно между.

Даже несмотря на то, что она настраивает против меня всех, да что там — всю Академию, меня презирают и считают отбросом общества. Просто никто об этом вслух не говорит.

Наливаю из графина воды в стакан и добавляю несколько капель что дала Кройц.

А что если не пойти на занятия, притвориться, что плохое самочувствие?

В комнате быстро гаснет разговор. Кто-то устроился читать, кто-то лёг спать раньше, другие сидели за письменным столом, выполняя домашние задания.

Я легла в свою постель.

Завтра пойдё к Кройцер и скажу что к занятиям я не готова.

Сжимаю одеяло и откидываю его. Злость на саму себя обжигает: когда же я перестану её бояться?

Глупая привычка.

И такая живучая.

На мне ограничительный контур, иммерсировать в случае опасности я не смогу. Но, в конце концов, я же не собираюсь вступать с ней в бой — максимум, что она может сделать, это словесно уколоть, унизить.

Этого достаточно, чтобы спровоцировать конфликт. Уверена, этого она и хочет.

Накрываюсь с головой.Мысли носятся по кругу, как зверёк в клетке.

Перебираю варианты.

И не нахожу выхода, как остаться в казарме и пропустить занятие.

Лекарство начинает действовать.

Тревога медленно растворяется.

А я вместе с ней проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от шагов и приглушённых разговоров.

Прислушиваюсь, открывая глаза. В комнате всё так же горят ночники. Но голоса слишком тревожные, слишком сдержанные.

— Надо в медицинский блок, Риа.

— Нет. Завтра занятие. Я не могу его пропустить.

Потому что ты же знаешь — Стрейн всё передаст моей матери.

Голос срывается.

— Он всегда ей докладывает. А она… она устроит мне ад. Она и так контролирует каждый мой шаг. Ей донесут. Обязательно.

Я просыпаюсь окончательно и приподнимаюсь, но петли койки громко скрипят, выдавая меня с потрохами.

Разговор сразу обрывается.

Кассандра оборачивается, меряя меня недовольным взглядом, будто я не вовремя проснулась и нагло подслушиваю.

Притворяться, что я ещё сплю, уже нет смысла.

— Что-то случилось? — интересуюсь, опуская ступни на пол и ища обувь.

— Тебе какая разница, Дирсти? Спи дальше, — резко поднимается Ванесса.

В груди дрожит всё от ярости. Сжимаю металлический край койки, стискивая пальцы с силой.

Из горла хотят вырваться резкие слова, но я сжимаю зубы, хватаюсь за край кровати и рывком поднимаюсь.

Выхожу из комнаты и направляюсь в туалетную комнату.

Умываюсь, остужая гнев, и смотрюсь в зеркало.

— Они никогда тебя не примут, Фрэнс. Никогда.

Пока я…

Не покажу Аурелии, что со мной так нельзя. Пока не дам ей отпор.

Пока не перестану прятаться.

Пальцы от напряжения сводит, а в животе холодеет, от одной мысли, о столкновении с Аурелией.

Поэтому завтра нужно идти.

Идти в свой самый сильный страх.

Разжимаю пальцы и закрываю кран…

В общую комнату я возвращаюсь не сразу, но толкучка не разошлась и я слышу обрывки слов из которых ничего не понимаю.

—Твоя мать всё ещё с ним?

— Да…, — не разу отвечает Рианна.

Не знала, что у неё мать деспотичная, но при чём тут офицер Мартин Стрейн?

— Ей скажет, что я специально сорвала себе занятия. Любое слово до неё дойдёт.

И тут Кассандра чуть отступает, и я вижу Рианну.

И сразу понимаю — дело серьёзное.

Пальцы девушки дрожат, ногти вытянуты чуть сильнее обычного, будто когти не успели полностью спрятаться. По скулам проступает тонкая, почти прозрачная чешуя и ужасные красные пятна — как след магического напряжения. Кожа кажется слишком болезненной, как от ожога, будто любое прикосновение отзовётся болью. Дыхание неровное. Взгляд — не сфокусированный, словно она всё ещё пытается удержать контроль над телом, которое перестало слушаться.

Это был не приступ. Это был сбой при цикле.

Том самом, о котором стыдно обсуждать. В женские критические дни магия может перестать работать синхронно. Но это больше исключение — в тех случаях, когда травмирована регуляция.

И именно поэтому её состояние было действительно поводом для тревоги.

Я это знаю не понаслышке — была свидетельницей, когда с Аурелией происходило то же самое дома. Я усиленно пытаюсь вспомнить, что назначал ей врач, когда его вызвал отец.

Нет, это не обезболивающее. Поворачиваю голову — и взгляд выхватывает пузырёк, что дала мне Кройцер.

Быстро шагаю к нему, беру в руки и читаю состав.

На нём мелкими буквами много непонятных терминов, но один я узнаю: кмд — циклическая магорегуляторная дистилляция.

Я сжимаю пузырёк и приближаюсь к койке Рианны, которую окружили все девушки этой комнаты. И только тут моё появление замечают.

— Что тебе надо, приютская? Тебе сказали не лезь, иди в свой угол, — снова командует Ванесса.

— Я могу предложить выход, — говорю я.

С учётом того, что по всем данным я самая слабая и пустоголовая, впрочем, мне тут же об этом напоминают:

— Ты — выход? — усмехается Ванесса. — Иди готовься таскать завтра моей сестре кобуру и патроны подавать.

Я считала, что Рианна из всех самая колючая, но ошибалась: Рианна — камень, а Ванесса — осколок стекла.

И колет она больно. Достаёт до живого.

— Несс, — вмешивается Рианна, давая понять взглядом, что продолжать конфликт не стоит.

— Что ты можешь предложить, Дирсти? — обращается уже ко мне и морщится от очередного болевого спазма.

— Обезболивающее бессмысленно, — показываю пузырёк. — Вот, это поможет.

Рианна смотрит на меня с недоверием.

— Что это?

— Успокаивающие. Мне Вальдкройцер сегодня выдала. Это должно помочь.

— Не верь ей, Риа, наверняка подмешала какую-то гадость, — вмешивается Ванесса. — Она ведь выходила только что, кто знает, что она туда добавила.

Я смотрю на неё и не понимаю, откуда во мне каждый раз рождается это чувство, будто я виновата ещё до того, как что-то сделала.

— Зачем мне что-то подмешивать? Какой мне в этом смысл?

— От тебя можно ожидать чего угодно, мозгов же своих нет.

Я стискиваю челюсти. Хочется просто развернуться и уйти, раз помощь не нужна.

Что я и делаю.

Разворачиваюсь и молча шагаю к своей койке, чувствуя себя нелепо. Зря я действительно вызвалась, кто меня просил.

Сокрушаюсь на себя, чувствуя, как внутри поднимается старая, знакомая горечь — та самая, что всегда приходит, когда тебя снова выталкивают.

— Постой, — вдруг зовёт Рианна.

Я останавливаюсь на середине пути, и оборачиваюсь, желая ответить тем же холодом, что и мне пару секунд назад.

Но слова застревают в горле.

Рианна вздыхает. Сильная и крепкая, сейчас она выглядела уязвимо, вызывая лишь одно — сочувствие. Наверное, я хотела бы чтобы и ко мне проявили заботу, которую никто никогда не проявлял без личного расчёта.

Чёрт, им действительно не за что мне верить, я никак не проявила себя в этой компании, а слава обо мне продолжает жить собственной жизнью, в которой меня давно уже нет. И будет портить до тех пор, пока я не разберусь со своим местом в этой Академии.

Пока не займу должное.

Я отворачиваюсь и дохожу до своей койки, слыша возмущённое фырканье девушек.

— Тоже мне…

— Пусть и сидит там.

Не обращаю внимания на их возгласы, беру графин и наливаю в стакан воду, открываю пузырёк.

Пять капель на первый раз должно хватить.

Возвращаюсь со стаканом.

Девушки нехотя расступаются.

— Потом нужно будет ещё ночью и утром, — говорю Рианне, протягивая стакан.

Она смотрит на него, всё ещё решая, принимать мою помощь или нет, но всё же берёт стакан рукой без иммерсии.

Ванесса не выдерживает, вскидывает руки в жесте «я умываю руки» и отходит.

Кассандра подбоченивается, прищуривая подозрительный взгляд. Остальные девушки просто ждут что будет дальше.

Дженельстон делает глоток, потом ещё один и выпивает воду с лекарством целиком.

И когда убеждается, что мир не рухнул и она жива, оставляет стакан, вытирая с губ капли рукой.

— Откуда ты знаешь, что это поможет? — поднимает на меня взгляд.

— У Аурелии был похожий синдром, — отвечаю честно.

Кто-то из девушек закатывает глаза. Кассандра качает головой.

— Ясно, — усмехается Дженельстон.

Лекарство, попавшее в кровь, действует мгновенно — прямо на глазах сходят следы иммерсии с кожи лица, руки приходят в норму.

Рианна смотрит на свои пальцы с ровными ногтями.

— Неожиданно, — фыркает.

Я чуть улыбаюсь и ставлю пузырёк на прикроватную тумбочку Дженельстон, а сама возвращаюсь на своё место под пристальными, но теперь уже молчаливыми взглядами остальных.

* * *

Сигнал подъёма сработал внезапно, хотя всё было по расписанию — ранний подъём. Просто я так глубоко спала после успокоительных, что не сразу сообразила, что снова в казармах.

Мгновенно вспоминаю, какой сегодня день и что меня в нём ждёт, натягиваю одеяло до самой макушки.

«Боги, как же не хочется на занятия».

И снова минута слабости меня одолевает. Не пойти. Сказать, что плохо себя чувствую.

— Нет, нельзя. Немедленно поднимайся, Френс, — буквально силой вытаскиваю себя из постели в прохладный воздух казармы.

Девушки тоже просыпаются по одной. Кто-то уже плетётся в туалетную комнату с полотенцем. Рианна тоже садится в постели, и я вижу, что с ней всё в порядке.

А вот со мной, кажется, нет. Меня начинает колотить изнутри, словно страх ищет выход через кожу.

Ну почему я всё ещё боюсь, даже когда понимаю, что бояться уже устала.

Усилием воли иду умываться, сталкиваясь в дверях с Ванессой. Она удивлённо вскидывает брови, как, впрочем, и Кассандра, что проходила мимо. Все, видимо, думали, что я буду отсиживаться.

И это самое разумное, что мне стоило бы сделать.

Борясь с собственными противоречиями, я через силу умываюсь, через силу возвращаюсь в казарму и одеваюсь. Застёгиваю рубашку дрожащими пальцами, заплетаю волосы, зашнуровываю ботинки и надеваю китель, затягивая пояс.

Вид у меня кислый, а в глазах — нескрываемая тревога и растерянность.

Собираюсь как на собственную казнь.

…Утро начиналось как обычно — строгое построение, которое проводит другой офицер.

Хотя я до последнего надеялась, что Рэммел Морстейн вернулся в Академию и рассмотрит наше расписание более пристально.

Чуда не случилось.

Хотя почему я вообще на это надеюсь, будто он распределит наши группы и не позволит совместному занятию ради меня.

— Абсурд.

И небо сегодня тоже не радовало: низкие промозглые тучи тяжело двигались по небу, холодные порывы ветра срывали с молодых листьев деревьев и крыш морось.

Но какими бы ни были погодные условия, занятия не отменяются. Активная маршировка на плацу разогнала кровь и помогла сбросить излишний мандраж.

А в оружейной я услышала последние новости, которые тихо обсуждали между собой курсанты.

Я узнаю, что Дориан Стайлор временно отстранён от занятий и находится в изоляторе. И что дальнейшее его обучение под вопросом. А ещё — что Рэммел Морстейн срочно вызван в Высший штаб.

Последняя новость ударила тише, чем пощёчина, только больнее.

Ощущение, будто из-под ног выбили опору, а в груди поселилась смутная пустота, словно меня лишили без права согласия чего-то, что было для меня важно.

Глупые чувства. Неуместные. Мне совсем они не нравятся.

— Вас нет в списке, — говорит дежурный офицер снабжения, возвращая в реальность, глядя в журнал. — Как имя?

— Франческа Лебланд, — отвечаю, мысленно радуясь, что могу заслуженно пропустить занятия, и одновременно ругаю себя за это.

— Лебланд… Франческа, — повторяет, опуская взгляд в самый низ. — Есть.

Моя улыбка сползает с лица.

Я получаю свой учебный арсенал — коробку с тяжестью, которая сразу даёт понять, что это не муляж.

Когда крышка поддаётся, внутри лежит оружие золотистого оттенка, отлитое из особого сплава, похожего одновременно на металл и на застывшее пламя.

Длинное, вытянутое дуло ранжета выглядело опасно.

Чтобы начать использовать магическое боевое оружие, нужно освоить стандартное. И привыкнуть.

В зелёной зоне у нас было всего одно занятие по оружию — и то в ознакомительных целях.

Вместе со своей группой красной зоны мы снаряжаемся.

Хотя я немного успела изучить по учебникам этот процесс, без помощи инструктора не обошлось: мне всё равно пришлось повозиться, застёгивая ремешки и укрепляя оружие за спиной.

Я надеваю перчатки, поправляю козырёк форменной фуражки и вместе со всеми направляюсь на учебный полигон, расположенный в южной части Академии.

Оборудованная площадка представляла собой систему укреплённых бастионов, выложенных из камня, с множеством колонн и арок под крышами с каменными высоченными башнями.

Здесь уже шло построение. Когда в серой мгле показались ряды чёрных мундиров, я замедляю шаг.

Я вижу её.

Свою сестру.

Узнаю по идеально прямой спине, острым плечам и чёрным, как смола, волосам, заплетённым в строгую причёску под фуражкой.

Она стоит в ряду выше, ровнее, увереннее остальной элиты.

Мои ноги наливаются свинцовой тяжестью, а сердце холодеет, будто я подхожу к краю пропасти.

— Стройся! — громко гаркает командный голос, и я вздрагиваю.

Наша группа занимает место на линии, выстраиваясь в идеальный ровный ряд. Группы немаленькие: в каждой более пятидесяти человек. Пехотные — двух потоков, и несколько авангардных. Чёрные и красные мундиры — в строгом разделении.

Я сжимаю пальцы в кулаки. Ветер скользит между башнями, цепляется за кромки крыш, шуршит металлом. В этом звуке что-то настойчивое, как предупреждение, в так отбивающему в неровном ритме сердца.

Мне хочется исчезнуть.

Прошлое наваливается тяжёлой массой. Давит сверху и не даёт выпрямиться.

Я не должна была так выделяться. Мне не позволено было. Ей — да, но не мне.

Но я здесь, стою напротив. Не смотрю вперёд: кажется, что если это сделаю, то назад дороги не будет.

— Странно, — тихо говорит Кассандра рядом. — Ты так боишься её… но проходишь самые сложные испытания.

Я поворачиваю к ней лицо. Хочу ответить — и не могу. Слова не складываются. Они тонут где-то внутри, в том же месте, где поднимается тяжёлое, вязкое ощущение медленно тянущее под воду.

Этого я и боялась.

Я чувствую себя не просто слабой, а лишней. Как будто в этой шеренге мне выдали форму, но забыли право на место.

Аурелия убивала во мне достоинство не сразу — по капле, точно и терпеливо. И теперь оно не поднимало головы.

Я знаю в этой битве мне не выстоять.

Порыв ветра бросает в шеренгу холодную морось. Капли стекают по воротнику. Я не вытираю их.

И всё-таки поднимаю взгляд.

Аурелия смотрит ровно на меня — пристально, неподвижно. Так смотрят не на человека, а на цель.

На бледном красивом лице тёмные брови под чёрным козырьком сведены в сердитой линии. Холодные синие глаза, как два осколка неба, вонзаются будто в кожу. Губы сжаты, и в этой линии нет ни пощады, ни понимания, ни какого-то тепла.

Я замечаю как сжимаются в кулаки её пальцы в белых перчатках.

Эти объединённые занятия не совпадение, ведь так?

Сердце срывается в пропасть, колени становятся ватными. Болезненное столкновение иммерсии о контур делает только хуже заставляя меня поморщиться от жёсткости, словно тело полосуют сотни ножей.

Чёртов Морстейн прав, если бы не контур, то непроизвольное иммерсирование мне было бы обеспечено.

Я едва заметно дёргаюсь в непроизвольном движении — то ли выйти из строя, то ли остаться на месте.

И самое ужасное — она замечает моё замешательство, и на бледных губах появляется беспощадная ледяная улыбка.

По коже скользит колючий холод, пробирает до нутра.

“Ну вот мы и встретились”.

От напряжения у меня сводит плечи. Я отвожу взгляд и сразу понимаю: курсанты смотрят не туда, где должен появиться офицер.

Они смотрят на нас.

Точнее — на меня.

Все здесь уже знают, что мне конец.

“Надо было остаться в казармах… ну почему я этого не сделала?!”

Я боюсь не испытаний, насмешек.

А унижения.

Боюсь, что та боль предательства, которая ещё не зажила, сегодня снова откроется — на глазах у всех.

Я не была к этому готова.

К тому, что от меня все отвернутся. И кошмар повторится.

Я смотрю в землю, будто в ней можно спрятаться.

Раздаются неровные шаги.

Мартин Стрейн выходит на плац не торопясь, как человек, который не обязан никому нравиться. Его фигура немного угловатая, резкая, будто высеченная из тёмного камня. Одно плечо заметно выше другого, и в этой асимметрии чувствуется старая рана от битвы.

Форма сидит на нём жёстко, почти грубо. Лицо без эмоций. Глаза как у человека, который давно перестал верить в оправдания.

Он не встаёт перед строем.

Он идёт вдоль.

Медленно.

И смотрит не на строй, а на изъяны.

Я чувствую, как рядом вытягивается по струнке Рианна, когда он равняется с ней. Стрейн бросает на неё короткий, холодный взгляд — оценивающий, как на инструмент. Ни одобрения, ни раздражения. Только сухая проверка.

Идёт дальше.

Потом останавливается.

— Вот это… — его голос низкий, глухой, без интереса. — И есть пехота? — указывает он короткой указывающей тростью. — А мне показалось — цыплячий выводок.

По рядам авангарда раздаются смешки. По шеренге красных мундиров проходит напряжение.

Он довольно усмехается краем губ.

— Ладно, сначала покажите мне, что умеете, а потом разберёмся, есть ли среди вас орлы.

Кто-то сжимает челюсти, кто-то напрягается, кто-то дышит чаще.

Он видит это.

И это ему нравится.

Стрейн разбивает нас на группы быстро, без объяснений, будто распределяет не людей, а патроны.

— Авангард — показывает. Пехота — смотрит и запоминает. Потом повторяет. Сегодня вы учитесь у лучших. Вам повезло.

С этим никто не смеет спорить. Авангард всегда считался высшей кастой.

Его взгляд скользит по строю и задерживается на мне ровно на секунду дольше. В нём скользит немой интерес.

— Встать к мишеням, — командует он, отворачиваясь, давая мне выдохнуть. — Начинайте тренировку. Тренировка общая: сначала каждый в своей зоне, потом объединяйтесь.

Авангард, как по команде, расходится, занимая места у мишеней. Чёткие, выверенные шаги, без лишних движений, идеальная синхронность. Они работают как один единый механизм, и это действительно поражает и восхищает.

Металлические цели выстроены в ряд бесконечной цепочкой — тёмные, с узкими сердцевинами.

Первые залпы оглушают, разрезая холодный воздух выстрелами.

Так проходят несколько громогласных серий.

А потом приходит наш черёд.

И вот тут у меня начинается настоящая паника.

Когда я снимаю свой ранжет и понимаю, что держу его уже неправильно.

Жёстко, высоко, неудобно.

Плечо ноет от напряжения, которого не должно быть.

Я пытаюсь вспомнить хоть что-то, но в голове пусто.

Чёрт.

Не надо мне было пить то успокоительное. Оно только мешает сосредоточиться. Но не только оно.

Рядом кто-то тихо двигается, и я вздрагиваю, резко оборачиваясь.

— Франческа… — шёпот едва слышен. — Ты не стреляла, да?

Мэйрин Вислоу?

Сердце радостно подскакивает в груди, и вся тяжесть падает с плеч. Я не ожидала, что она подойдёт ко мне. Тот разговор в медицинском блоке, кажется, расставил все точки. Что же случилось?

— Ещё нет, — отвечаю я, пряча подальше свою радость.

— Сейчас научу, это легко, — говорит Мэйрин, вставая сбоку так, чтобы нас не видел Стрейн.

— Не надо, тебе влетит, я должна обратиться к офицеру.

— Лучше не к нему, поверь. Сами справимся.

Её пальцы осторожно касаются моего локтя, но она тут же убирает руки, чтобы не привлекать внимание.

— Не так держишь, — тихо смеётся она. — Расслабь руку… да… и плечо ниже… иначе отдача ударит в сустав.

Она говорит быстро, отточено.

Я понимаю, что она рискует. Рискует всем, находясь рядом со мной под вниманием моей сестры.

— Смотри в центр. И дышать не забывай. Просто не задерживай дыхание полностью. Это важно. Ты сейчас вся зажата.

Она не смотрит на мишень, смотрит, как я держу свой ранжет и опасливо скашивает глаза в сторону.

И в этом взгляде есть тревога.

— У тебя получится, — шепчет она продолжая.

Я киваю, не отрывая глаз от мишени.

Я поднимаю оружие.

Пальцы холодные. Ладони влажные.

— Дышать, значит…

Прицеливаюсь и нажимаю на курок. И…

Ранжет не выстреливает. Хотя он был полностью заряжен пулями.

Щелчок в холостую звучит громче, чем сам выстрел.

Кто-то усмехнулся из пехотинцев и позволяет ехидные колкости.

— Не переживай, твоя сестра сейчас покажет, как это делают по-настоящему.

Стискиваю зубы. И со злостью нажимаю ещё раз. Но снова пустой щелчок.

— Что за…

Бах-бах-бах.

Слышатся залпы выстрелов и звон металла вибрирует в воздухе.

И именно в этот момент чувствую, как за спиной снова становится почему-то холодно.

Я оборачиваюсь.

И немею.

Аурелия стоит за моей спиной.

Её лицо остаётся абсолютно каменным.

Она медленно поднимает оружие и направляет его…

На меня.

Дуло дрожит.

В моей голове мутнеет, и поднимается ком тошноты, а лёгкие становятся ледяными.

Время будто застывает.

Аурелия смотрит не на мишень, а на меня.

Я понимаю, что не могу сдвинуться, зрение плывёт. Даже шаг в сторону кажется невозможным.

Кто-то рядом резко хватает меня за локоть и отдёргивает.

— Франческа, отойди.

В этот же миг раздаётся выстрел.

От доведённого до предела напряжения я вздрагиваю, закрываю уши руками.

Меня всю трясёт, а на глаза проступают слёзы от перенапряжения.

Металл звенит.

Попадание чётко в центр.

Я ещё не успеваю выдохнуть, когда слышу её тихий смешок.

— Ну что ты, испугалась? — говорит она, опуская ранжет и оглядывая меня с ног до головы таким же ледяным, безэмоциональным взглядом, что заставляет биться в панике ещё сильнее.

Аурелия за это время изменилась: взгляд тяжелее, острее, голос грубее, а осанка — ещё горделивее. Тренировки только ещё больше закалили её.

Мэйрин стоит рядом со мной, не двигается, но краем взгляда я вижу, как курсанты, те, кто рядом, смотрят в нашу сторону.

Кажется, сейчас будет представление.

Но где же офицер Стрейн?

Я лихорадочно озираюсь, чтобы найти его взглядом, будто он сможет это всё прекратить.

Собственно, ничего ведь и не происходит. Так?

Если бы.

Аурелия, не отрывая от меня взгляда, приближается, закинув ранжет на плечо.

Занимает устойчивое положение и снова целится в мишень.

— Я слышала, что ты иммерсировала. Думала, ты сама мне расскажешь, а ты… Ты избегаешь меня, боишься чего-то? — палец в белой перчатке нажимает на курок.

Выстрел. И я снова вздрагиваю.

Мои нервы на пределе. В горле ком, но я всё заставляю себя разжать зубы.

— Занята была. Слишком много учёбы.

— Вот как? — она чуть опускает ранжет и сдувает с дула дымок. — Мне казалось, что тебе она сильно не нравилась, учёба. Ещё недавно, помню, ты жаловалась, как тебе тяжело.

Вот же…

Мэйрин бросает на меня короткий взгляд.

Красных мундиров поблизости становится всё меньше, зато чёрных уже толпа. Или просто пехота решила умыть руки и не быть свидетелями этой незначительной расправы.

— Что же поменялось? — Аурелия протягивает стоявшей рядом курсантке в чёрном мундире ранжет.

Я сглатываю. И уже ничего не слышу, кроме её голоса.

— Многое, — отвечаю я.

Давая понять что прежние правила уже не работают, смысла уже нет что-то скрывать.

Глаза Аурелии становятся морозными на фоне чернеющего тучами неба. Ветер колышет её чёрные пряди волос, выбившихся из-под фуражки. Эти две льдины снова скользят по мне.

— Интересный у тебя контур. Кто же его поставил?

Я немею. Она ведь всё знает: как Рэммел Морстейн унёс меня с полигона на руках, и этому были свидетели — целое подразделение.

Аурелия прекрасно держит в узде иммерсию, но ревность, что кипит в её взгляде, обуздать не может.

Она поднимает взгляд, будто решает, как ударить.

— Ты так смотришь, будто надеешься, что я тебя пожалею, — спокойно говорит она. — Это даже трогательно.

Фрэнс, ну давай же, ответь, перестань трястись…

Но я не могу.

Она сильнее.

Я дышу часто, сверля её взглядом, вспоминая, как она так же с остальными загнала меня в угол двора и просто расправилась, как стервятники, разорвав моё достоинство в клочья.

И внутри меня всё-таки что-то ломается.

— Я не обязана тебе всё объяснять, — сжимаю ранжет и делаю попытку уйти.

Жёсткий захват и рывок назад, грубо вынуждает вернуться на место.

— А ну стой. Мы не договорили.

— Может достаточно! — вдруг вступается Мэйрин, делая шаг между нами. — Вообще-то сейчас идут занятия! Разборки запрещены.

— Закрой рот, уродка.

— Не смей её оскорблять, — срываюсь я.

Аурелия возвращает на меня хищный взгляд, прищуривается.

— Смотрите-ка… — кривит губы в насмешке. — Ты научилась огрызаться?

— А ты подкрадываться? — рычит Мэйрин.

— Да, уберите её отсюда!

Хищницы в чёрных мундирах хватают Мэйрин и буквально выталкивают из плотного круга. Я лишь ловлю её испуганный, беспомощный взгляд.

— Отпусти меня, — шиплю я приходя в себя, дёргая рукой, но её пальцы всё ещё больно сжимают мой локоть.

Аурелия медленно переводит взгляд обратно на меня.

И рывком дёргает меня к себе, так что наши взгляды впиваются друг в друга. Над нами по воздуху тускло вспыхивает защитная сетка. Сестрица предусмотрительно закрыла круг от лишних глаз.

— Знаешь, я долго терпела, — спокойно говорит она. — Давала тебе шанс остановиться. Но ты перешла границу, приютская шваль. Я не разрешала. И сейчас тебе придётся кое-что усвоить.

Её зрачки резко сужаются в острые лезвия рассекая радужку, а следом во мне взрывается ослепительная вспышка, что обжигает всё тело болью.

Я вскрикиваю и задыхаюсь от первобытного ужаса.

Она применила болевую фиксацию. Запретную в академии.