15
Франческа Лебланд
Я не сразу понимаю, что проснулась.
Медленное возвращение в тело сопровождается ощущением тяжести, будто я всё ещё погружена в теплую воду.
Морщусь, уже неизбежно покидая это плотное успокаивающее ощущение.
Шевелюсь понимая что лежу на чем-то, очень мягком удобном и воздушном.
Поворачиваюсь и следом теплая волна расходиться по телу, пробуждая в глубине новые яркие ощущения. Они приятным спазмом растекаются между бедер, превращаясь в лёгкую тяжесть внизу и ощущение чего-то необычного.
Пытаюсь прислушаться к этому, собирая крупицы памяти.
Я делаю вдох и он тут же сбивается.
Потому что я кожей чувствую чужое дыхание совсем рядом.
Открываю глаза. Потолок на мгновение плывёт, как будто я всё ещё в горячем пару, и только через пару секунд становится чётким.
Мысли с запозданием накатывают на меня жесткой реальностью.
Чёрт.
Я зажмуриваюсь и давлю в горле глухой стон.
Нет, нет, нет.
Но тело уже помнит очень отчетливо: сильные руки дракона, тяжесть тела, низкий грудной голос срывающийся на грани, и мощные глубокие толчки внутри меня.
Я резко втягиваю воздух.
Перед глазами вспышки и Рэммел Морстейн, его устрашающий взгляд с узкими полосками зрачков и расползающаяся по обнажённому сильному телу драконья иммерсия.
Как он смотрел. Как сдерживался. И как сорвался, перевернув меня на бок и…
Пальцы сами собой сжимают простыни.
Меня бросает в холод.
Нет.
Зажмуриваюсь, будто так могу стереть следы памяти, будто могу откатить назад. Но тело не врёт. Оно помнит лучше, чем я того желаю. Очень отчетливо и настойчиво.
Это случилось. Прямо здесь.
И если об этом узнают — меня здесь больше не будет. Ни в академии, ни в родословной Лебландов.
Открываю глаза и смотрю в окно, в котором яркий утренний свет.
Боги…
Я напрягаюсь всем телом, чувствуя слишком явственно следы того, что случилось между ног. Там очень влажно и мягко сжимается от каждого движения, доказывая то, что я не устояла.
Замираю, осознавая что дракон кончил в меня. И мне не показалось.
Я тянусь рукой вниз к животу, провожу между ног рукой стирая следы и смотрю на пальцы испачканные в густой белой полупрозрачной жидкости, которая выходит назад.
Меня бросает в жар, когда голову заполняет характерный терпкий густой запах. А потом в панику. И снова в жар.
Нужно в душ, немедленно.
Нервно облизываю пересохшие губы, которые дракон вчера терзал.
Сжимаю одеяло и медленно, затаив дыхание, поворачиваю голову.
Рэммел Морстейн лежит на спине, расслабленный, как после изматывающей схватки. Грудь медленно поднимается и опускается. Контраст бьёт по нервам: тёмные волосы растрёпаны, прядь падает на лоб, смягчая резкие черты, но это обман ведь я слишком хорошо помню, каким был его взгляд.
Которому невозможно было не подчиниться.
Я быстро отвожу взгляд.
Не могу смотреть. Но всё равно цепляюсь за него снова.
Кожа на широких плечах тёплого бронзово-золотистого оттенка, с лёгким блеском, будто ещё хранит остатки того самого горячего пара.
В груди что-то отзывается, неумолимо притягивая.
Рэммел Морстейн привык получать, любую. И я вчера это позволила.
Я ещё на построение опоздала. И вообще у меня сегодня занятия! — вдруг ударяет мысль.
Какое к черту построение. Когда тут это…
Мысли лихорадочно сталкиваются и спутываются.
Рэммел спит и, кажется, не собирается куда-то спешить.
Перевожу взгляд на его пальцы, которые покоятся на твёрдом прессе, с него лениво сползает край простыни открывая тёмные волоски паха.
Я резко втягиваю воздух.
Нет. Я не буду об этом думать.
Осторожно двигаюсь, пытаясь освободиться из этого всего: эмоций, ощущений, следов на теле, оставленные его губами на шее, груди.
Собственное тело кажется не моим, каким-то мягко отзывчивым, лишённое знакомого напряжения.
Меня это злит, и напоминает о возможных нежелательных последствиях.
Я приподнимаюсь, стараясь не задеть его, не разбудить.
Нужно уходить. Быстро. Может не заметит и не вспомнит. Надежда есть ведь он был вчера не в себе. И я — тоже.
Хмурюсь, подползая к краю.
Я знала, к чему это ведёт.
И всё равно не остановилась.
Касаясь босыми ногами холодного пола, лихорадочно ищу свои вещи.
И задеваю носком свой ботинок, хватаю, ищу второй, который закатился под кровать.
И в этот момент за спиной раздаётся голос:
— Куда ты собралась?
Его голос прозвучал негромко, но грудная клетка каменеет.
Не шевелюсь, слыша как шуршит простыни позади.
Горячие руки ложатся на мои бёрдра и притягиваю рывком назад, так что я роняю обувь обратно на пол и оказываюсь плотно прижаться спиной к торсу дракона, снова оказавшись в густом запахе его дорогого парфюма древесины и грозы, с, теперь ещё, пряным вкусом мускуса.
— Я не разрешал тебе уходить, — гудит в груди его голос.
Сердце подпрыгивает к горлу, когда Морстейн втягивает с шумом запах моих растрёпанных волос и следом чувствую как в спину мне начинает упираться твердый огромный член дракона.
В животе скручивает горячим спазмом, тело откликается раньше, чем я успеваю подумать.
И самое непростительное, я ведь прекрасно знаю, что это не только тело. Я хотела его сама.
И всё-таки не понимаю, как он смог поместиться во всю длину во мне?
Мучительные постыдные воспоминания добивают. Я ведь сама насаживалась на него.
Лицо нещадно горит. Судорожно облизываю губы и хочу просто сбежать. Но не выходит — губы Морстейн неожиданно страстно касаются моего плеча, медленно поднимаются к шее, разнося по телу горячие сладкие волны.
— Я опаздываю на занятия, майор, — хрипло шепчу.
— Занятия сегодня отменяется, — отвечает, остро захватывая мочку уха.
Всё внутри меня дрожит и тяжестью опускается вниз. Ему даже не нужно удерживать меня силой.
Прикрываю веки, когда он сжимает чуть мою грудь обхватив горячей ладонью, прижимаясь плотнее бедрами к моим ягодицам.
Я ложусь на живот бессильно, мышцы сладко ноют в глубине моего живота,туман заполняет голову. Я должна его оттолкнут, но тело не слушается. Он полностью им управляет. Чёртов дракон. Это невозможно. Я хочу это снова, и ненавижу себя за это.
— Что вчера случилось? Почему я оказалась здесь? Объясните, — мой голос предательски дрожит, и звучит слабо.
И всё-таки мои вопросы достигают цели. Рэммел вдруг отстраняется, шевелиться и разворачивает меня к себе заставляя откинуться на подушку.
Теперь я лежу под ним. Полностью открытая под его взглядом.
Тяжёлый горячий свинцовый взгляд давит меня, черные брови чуть хмурится будто он что-то решает какую-то сложную задачу. Темные густые пряди ложатся на его лоб. А меня возникает неудержимое желание коснуться их.
Ужасно, я просто сгораю от стыда от собственных желаний, от того что здесь произошло, хочу исчезнуть раствориться, упасть куда-нибудь вниз, лишь бы избавиться от этого позора, который я совершила.
Что он обо мне думал, когда я жадно насаживалась на его член.
Теперь все будут говорить что я ректорская подстилка.
Горечь оседает на языке. Почему не остановилась, и теперь ничего не изменить.
Теперь я не могу здесь остаться, зная что теперь будут говорить. Но и уйти не получиться.
А если об этом узнают, меня ничто не защитит.
Ни отец. Ни положение. Никто.
И что я скажу в своё оправдание, что я провела ночь в постели с ректором? Что я не смогла отказать.
Я замираю и жду. Как он встанет. Оденется. И просто скажет: свободна. И забудет, а через неделю наденет кольцо на её палец.
А я, останусь с этим…
Боль прорезает сердце.
Сердито поджимаю губы. Я должна уйти сейчас, пока ещё могу.
— Отпустите меня, немедленно, — шепчу глухо, голос скребёт по горлу, комкается. — Этого не должно было случиться, это ошибка, это неправильно, я хочу уйти сейчас же.
Я не договариваю, Мосртейн резко встряхивает за плечи.
— Курсантка Лебланд, прекратить истерику.
Холодный взгляд впивается в моё лицо.
— Приказ ясен?
Сглатываю.
— Ты остаёшься, — жёстко добавляет он без тени для оспаривания.
Сердце бьётся так гулко под тяжестью его тела, что я едва дышу. Не могу поверить. Он меня не выгоняет, не отказывается, не отчитывает даже.
Молчание невыносимо надолго затягивается.
И тут громкий сокрушающий стук в дверь раздаётся так неожиданно, что я чуть не подскакиваю.
Рэммел, напротив, не отреагировал даже.
И снова тревожный стук, а затем голос.
— Рэм, это срочно, — слышится мужской приглушённый дверью голос.
Дракон раздражённо сжимает челюсти, поворачивает голову на дверь.
Жар его тела согревает. Какой же он… огромный, дыхание сбивается.
Как он меня вообще не сломал?.. Как у нас вообще это получилось.
Рэммел возвращает на меня напряжённый взгляд, он густой, тягучий, как смола, обжигающий и медленно заполняющий воздух между нами.
— Это Алекс, — говорит он.
Я тут же дёргаюсь, чтобы встать, но Морстейн ловит меня, жёстко, без усилия возвращает обратно, прижимая к постели.
— Я не хочу, чтобы меня видел кто-то здесь… — шепчу я, сбиваясь.
Он всматривается в моё лицо, опираясь на ладони по обе стороны от меня.
— Это будет просто катастрофа, если дойдёт до отца…, — голос срывается.
— Это не должно было случиться…, — повторяю с отчаянием.
Фраза повисает между нами, такая слабая и беспомощная под его тяжёлым вниманием.
— Уже случилось, — отвечает. — И я хочу повторить.
Что?
Стук за дверью повторяется. Я вздрагиваю всем телом, а он даже не оборачивается.
— Рэммел…, — почти беззвучно зовёт Александр.
Но дракону хоть бы что, не двигается вообще. Смотрит на меня так, будто за дверью никого нет.
Будто сейчас существует только это расстояние между нами, его ладони по обе стороны от меня и мой сбившийся дыханием ритм.
— Пожалуйста… — выдыхаю я, сжимая простыню сильнее. — Выпустите меня.
Его взгляд скользит ниже по линии простыни, по пальцам, вцепившимся в ткань, и возвращается к моему лицу, так же неспешно.
— Рэм, тебя ждут.
Дракон сжимает челюсти. И наконец отстраняется, продавливая подо мной матрас.
Поднимается с завидной лёгкостью, давая мне простор. И сразу становится тревожно, я подтягиваюсь, тоже приподнимаясь, смотрю на дверь, которая, кажется, вот-вот распахнётся, и адъютант ректора увидит нас вместе.
Жар бьёт в лицо.
Щёки горят.
Я трогаю свои волосы, ищу взглядом одежду.
Рэммел Морстейн даже не думает прикрываться — спокойно тянется за брюками.
Мой взгляд непроизвольно цепляется за его загорелые плечи. Мышцы перекатываются медленно, тяжело. У меня подкашиваются ноги. Каждый шаг — толчок в позвоночник.
Взгляд срывается ниже.
Тяжёлое, упругое достоинство качается в такт движению.
Низ живота сводит.
Резко отвожу глаза. Поздно.
Проклятье.
Рубашка падает прямо на мои колени.
Я хватаю её, аромат парфюма майора тут же окутывает, но я даже не пытаюсь найти свою рубашку, которая чёрт знает где, ныряю быстро в эту и соскальзываю с постели.
К счастью, Морстейн уже натянул брюки.
— Мне нужно в ванную, — тихо шепчу я.
Рэммел приближается, не удосужившись застегнуть ремень, держа все свои конечности при себе.
— Без моего разрешения никуда. Сиди здесь и жди моих распоряжений.
Я замираю.
Сердце срывается в бешеный ритм.
Но вслух ни слова.
— Ванна там, — кивает за мою спину.
Я отрываю от него взгляд и оборачиваюсь. Сжимая воротник на своей груди, отступаю, спешу туда.
И прежде, чем слышу щелчок замка входной двери, ныряю за дверь, прячась в холодном полумраке. Плотно захлопываю дверь, прижимаясь спиной к холодному полотну.
Стою, словно в вакууме, втягивая кислород в лёгкие.
Всё. Поздно. Назад не вернуть.
И с кем? С женихом моей сестры?
Который… который тоже не должен был. Рэммел Морстейн презирает меня, разве нет? Не желает, чтобы я марала его внимание своим присутствием. Он ведь должен был смотреть на меня с омерзением, как на что-то недостойное, неугодное, нелепое.
Он должен был остановиться.
Не понимаю.
И это проблема. Что теперь делать?
Он сказал, что хочет повторить.
Значит, это не случайность.
Значит… это будет снова.
Нет. Нет и нет! Нельзя это больше допустить.
Кусаю губы и хватаюсь за шею.
Метка?!
Быстро включаю свет и бросаюсь к зеркалу. Оттягиваю ворот рубашки.
Нет, метки нет.
Судорожно тяну в себя воздух, проведя пальцами по коже над грудью.
До слуха доносятся мужские голоса.
Я быстро возвращаюсь к двери и чуть приоткрываю.
— Я отдуваюсь за тебя с утра.
— Ты её трах…
— …Не вовремя
— Уходить не собираются.
— Тебя нет на рабочем месте.
— Лучше показаться, ты же знаешь, с этим дела серьёзны…
До меня долетают только обрывки, голос Александра спокойный, но в каждом слове сквозит натуга.
Что-то случилось?
Я чуть, до тонкой щели, приоткрываю дверь и вижу, как Рэммел проходит по комнате, открывается дверца шкафа, край белоснежной свежей рубашки, тяжёлый военный китель.
Он куда-то собирается.
Пара минут — и входная дверь захлопывается.
Холодная тишина разливается в его апартаментах.
Жду ещё несколько секунд, делаю вдох и приоткрываю дверь.
В комнате уже никого, только смятая постель и спущенное с края одеяло, где мы вчера…
Воспоминание вспыхивает слишком ярко и тут же обжигает.
Покидаю ванную и начинаю собирать свои вещи.
Нужно проваливать немедленно, ни секунды здесь не задерживаться.
В комнате уже никого — только смятая постель и спущенное с края одеяло, где мы вчера…
Подбираю ботинки у кровати. Пальцы дрожат, когда натягиваю их наспех, не до конца расправляя.
Брюки срываю со спинки кресла. Я сжимаю зубы и влезаю в них, дёргая ткань вверх резкими движениями.
Рубашка… где рубашка?
Нахожу её на полу, под краем кровати. Встряхиваю, натягиваю, путаясь в рукавах. Пуговицы не попадают в петли с первого раза. Оставляю пару так.
Китель висит там же. Сдёргиваю, набрасываю на плечи, даже не поправляя. Ремень затягиваю кое-как, почти не глядя.
Фуражка…
Я замираю.
Её нет.
Быстрый взгляд по комнате — стол, кресло, пол. Пусто.
Наверное, осталась в изоляторе.
И чёрт с ней.
Собираю волосы, перекручиваю, закалываю в небрежный пучок. Несколько прядей тут же выбиваются обратно.
Плевать.
Выскальзываю за дверь и тут же попадаю в чьи-то руки.
— Куда вы собрались, Франческа?
Я замираю и вскидываю подбородок.
Лицо Александра совершенно спокойное, кроме глаз — они искрятся откровенным любопытством и весельем.
И меня уже бросает в острый жар стыда.
Я не шарахаюсь в сторону, хотя первое желание именно такое — отшатнуться, запахнуть на себе одежду, спрятать шею и отвернуться.
Но если я сейчас дёрнусь, он сразу поймёт, что я уязвима.
А Александр не просто адъютант. Он глаза и уши этой академии. Справочник чужих слабостей. Человек, который стоит у дверей Морстейна и знает, кто входит, кто выходит, у кого бледное лицо.
И теперь он смотрит на меня. На сбитый ворот. На волосы. На губы. На руки.
Не спрашивает. Просто добавляет меня в свой внутренний список.
В этой академии такие люди опаснее замков. Замок хотя бы молчит.
Поэтому я только медленно опускаю взгляд на его руки.
Он держит меня за плечи легко, почти лениво. Скорее как человека, которого успели поймать при падении.
А падение у меня впечатляющее. Что уж сказать.
И всё-таки было в нём что-то человечное, в отличие от ректора.
— Хочу вернуться в казармы, — отвечаю чуть с запозданием.
— Боюсь, с этим возникнут небольшие затруднения, Франческа Лебланд.
Он сразу отпускает меня. И почти галантно отступает на полшага.
Почти. Потому что между мной и дверью в коридор всё равно остаётся он.
Фамилия отца бьёт в грудь. Воздух перехватывает, напоминая о катастрофе.
Лебланд. Это слишком много для меня значит, чтобы игнорировать последствия.
Фамилия, данная мне поздно, осторожно, не имя, а пропуск в мир, где меня каждый день проверяют на право остаться.
В этой академии фамилия значит больше лица. Больше слов. Иногда даже больше правды. И я это выучила как урок.
И если сегодня утром кто-то увидит меня выходящей из приёмной Морстейна в таком виде, то обсуждать будут не Морстейна.
Меня.
Потому что майор Морстейн — часть порядка.
А я — трещина в чужой родословной.
Я непроизвольно дёргаю подбородком и сглатываю сухость.
В отличие от меня, Александр выглядит безупречно. Свежий мундир, застёгнутые манжеты, спокойное лицо. Будто утро для него началось с кофе и докладов, а не с женщины, выскользнувшей из комнаты его начальника.
Он чуть склоняет голову набок, словно оценивает мою выдержку. Прядь каштановых, гладко зачёсанных волос открывает высокий лоб. Даже не нахмурился.
— Майор просил вас пока не выпускать.
Просил.
Какое удобное слово для приказа.
Здесь вообще любили красивые слова.
“Просил” вместо “приказал”.
“Наблюдение” вместо “задержание”.
“Меры безопасности” вместо “вы теперь не выйдете без его разрешения”.
В академии Морстейна любой приказ умел выглядеть прилично, пока не упирался тебе в горло.
Взгляд Александра скользит по мне внимательно: на сбитый ворот, на незастёгнутые манжеты, волосы, выбившиеся из пучка.
Кожа всё ещё держит запах Морстейна, от которого до сих пор слабеют ноги.
Хуже то, что стоит мне об этом уловить, и тело вспоминает раньше меня.
Кожа на талии будто снова теплеет под ладонями ректора. Плечи сами напрягаются, словно ещё чувствуют тяжесть его пальцев. Внизу живота тянет коротко, горячо, почти больно, и я тут же сжимаю колени сильнее.
Нет.
Не сейчас.
Я медленно вдыхаю, но воздух застревает где-то под рёбрами.
Память беспощадно возвращает ощущения: его дыхание у виска, низкий голос, от которого дрожь шла по шее вниз, к позвоночнику. Жар его тела рядом. Собственный сбившийся вдох.
Нет, Фрэнс, не вспоминай, пожалуйста.
Почти умоляюще стону.
Я не буду признавать, что в какой-то момент мне стало не страшно. И уж точно не буду подтверждать, что… что мне это понравилось.
От этой мысли внутри всё сжимается.
Становится жарко уже не от стыда, а злости на себя.
Александр, кажется, видит каждую мысль на моем лице.
Без слов понятно, чем мы тут занимались за дверью.
Я горько поджимаю губы, и они тут же отзываются болью и сладким спазмом внизу живота.
Да чтоб его!
С бессильной злостью перевожу взгляд на часы. Девять утра.
Штабной корпус уже проснулся. Курсанты на построении. Офицеры идут с докладами. Слуги разносят кофе и бумаги.
И если я сейчас выйду отсюда в таком виде, меня увидят не просто люди.
Меня увидит академия.
А академия умеет молчать только перед теми, у кого есть чин, кровь и власть. Обо всех остальных она говорит охотно. А с учётом того, как меня здесь “принимают”, у меня нет шансов…
— У него какие-то важные дела? — я смотрю на дверь, ведущую в кабинет. — Сколько ждать?
— Думаю, в этот раз он справится быстро, — улыбается Александр.
Я морщусь.
Мне совершенно не до его веселья.
Но спорить бессмысленно.
Он меня не выпустит. Даже пытаться не стоит.
Не потому что сильнее. Хотя сильнее тоже. А потому что за его спиной не просто дверь, а приказ Морстейна.
И если в кабинете у Морстейна сейчас кто-то посторонний, то я, пожалуй, останусь здесь настолько, насколько потребуется.
Лучше сидеть тихо здесь, в его апартаментах, чем выйти в коридор и стать слухом ещё до полудня.
Я прохожу к диванам и сажусь на самый край — так, чтобы видеть и дверь, и Александра одновременно.
Спина прямая. Колени вместе. Пальцы сжимаю на коленях.
Со стороны, если не присматриваться, можно решить, что я просто жду.
Не убегаю от жгучих воспоминаний. Не прячусь от собственных эмоций. Не пытаюсь отогнать мысль о Морстейне. И одного этого достаточно, чтобы кожа вспомнила, как он смотрел. Как молчал. Как будто каждое моё слабое сопротивление не останавливало его, а только точнее показывало, где я ещё держусь.
И где уже нет.
Я сжимаю пальцы на коленях.
Нет. Хватит.
Как же возврат назад. Возможность всё исправить.
Замираю. Я подошла к той же черте. Только теперь сама.
Прикрываю веки, чувствуя, как стыд всё ещё жжёт кожу. Пульсирует где-то под рёбрами, в кончиках ушей, в подушечках пальцев. Сердце бьётся слишком часто, и каждый удар отдаётся в горле.
За стеной Морстейн. За дверью его спальня, в которой я провела ночь. Вокруг — академия, которая будет смотреть на меня.
И от одной этой мысли остальные начинают путаться. Но я держусь. Потому что сейчас нельзя быть испуганной девочкой из приюта. Сейчас нужно быть той, кому когда-то дали фамилию Лебланд. Даже если эту фамилию могут отнять одним слухом. Одной сплетней. Одним словом Аурелии.
Александр проходит к столу и берёт в руки хрустальный графин и смотрит на меня чуть внимательнее.
— Вы как?
Вопрос звучит обыденно, но я слышу в нём не заботу, а оценку. Сколько я ещё продержусь на ногах. Не сорвусь ли. Не начну ли кричать. Не рухну ли прямо здесь, в приёмной Морстейна, превратив и без того скверное утро в полноценную катастрофу.
— Прекрасно, — отвечаю я.
Александр опускает взгляд на мои пальцы, сжатые слишком крепко.
— Обнадёживающе. Обычно именно так и отвечают люди, которым срочно нужна вода.
Он наполняет стакан и протягивает мне.
Я беру его. Я не хочу пить, хотя в горле пересохло так, будто я глотала песок. Просто нужно чем-то занять руки. Иначе начну теребить манжету, поправлять ворот и только сильнее выдам себя.
Стекло холодное, тяжёлое.
Это помогает.
Прохладный глоток освежает. Немного.
Конденсат стекает по стенке и капает мне на пальцы.
— А здесь разве нет служебного выхода? — спрашиваю я, сделав ещё один глоток.
Александр поднимает бровь.
— Есть.
Я резко поворачиваюсь.
— Я могу выйти?
— Нет.
Одно короткое слово.
И вся приёмная будто становится меньше.
— Он запретил выпускать вас без него, — добавляет Александр. — Ни в коем случае. Вообще.
Я едва не сжимаю стакан сильнее, рискуя его раздавить иммерсией, но вовремя останавливаюсь. Аж пальцы сводит от напряжения.
Без него.
Фыркаю.
Значит, даже служебный ход предусмотрен.
И что он будет делать дальше? Заставит всю академию стать мне замком.
Значит, ждать.
Ждать, пока Морстейн примет решение.
Я выпиваю воду почти залпом и ставлю стакан на стол.
Пытаюсь прокрутить в голове последние события.
Огромный выплеск силы, почти до остатка, когда я удерживала двух сильных курсантов.
По уставу за такое меня отправили в изолятор под наблюдение. По личному распоряжению майора Стрейна.
И его формальная причина, которая позволяет всем сделать вид, будто ничего личного здесь не происходит. Запрещённый иммерсионный срыв.
Его принятые меры безопасности.
Изолятор…
Я делаю глубокий вдох.
Александр возвращается к столу, берёт карандаш с металлическим наконечником, но не пишет. Просто задумчиво вертит его в пальцах.
За окном серое небо нависает над внутренним двором академии. Первые струи дождя начинают стучать по стеклу, сначала робко, потом всё увереннее.
И этот стук звучит почти как отсчёт.
До того момента, когда дверь кабинета откроется.