14

— Выпусти нас, Дирсти, — просит устало Биас.

Лицо курсанта всё в крови, страшно посмотреть. Дориан выглядит хуже. Оба изрядно потрёпанными. Дай им волю — они бы друг друга поубивали.

Я ослабеваю иммерсию, и сразу же наступает полный упадок сил. В глазах темнеет, подкатывает к горлу тошнота, мир вокруг размывается и шатается.

— Вы что здесь устроили, мать вашу! — орёт приблизившийся Мартин Стрейн, глядя на парней, в которых ещё не угасла до конца иммерсия.

— Я спрашиваю, что вы здесь устроили?!

Биас отступает, стирает кровь с губы, бросает на преподавателя взгляд исподлобья, не желая ничего объяснять.

— Это всё из-за неё, — зло скалится Дориан. — Лебланд решила, что ей можно больше, чем остальным. Они устроили на плацу внеплановую боевую тренировку… без какого-либо контроля. Я попытался это остановить. В ответ получил… соответствующую реакцию. А затем она показала, на что действительно способна — применила запрещённое воздействие.

Вокруг уже целая толпа, все смотрят на нас, и мне хочется просто исчезнуть. Дориан всё переврал отвкоровенно и нагло.

Стрейн переводит разъяренный взгляд на меня, и что-то в его выражении меняется — одного моего вида достаточно, чтобы всё понять: драка произошла из-за меня.

Офицер выпрямляется, взгляд каменеет.

— Это правда? — требует офицер.

— Нет! Точнее… не совсем, — отвечаю из последних сил.

— Это были учебные снаряды, — добавляет Биас.

Только я и он знаем, что они были настоящими.

К нам подлетают ещё несколько преподавателей. Но я никак не реагирую — просто не могу, любые усилия уходят на то, чтобы остаться стоять на ногах.

— Курсант Лебланд, поспешите объяснить, немедленно, — обращается Стрейн. — Я правильно понимаю, что вы применили запрещённое оружие?

Я поднимаю взгляд, но не нахожу ответа тому, что я только что сделала.

Секунда и в памяти вспыхивает момент, я не понимала что делаю, мне просто нужно было остановить их.

И иммерсия отозвалась.

Как будто я на долю секунды дотянулась до самых глубин. И эти глубины не имели дна.

Я чувствовала их силу — чужая, агрессивная, — буквально глохнет, как пламя, накрытое ладонью.

Но это невозможно, но у меня получилось.

— Это, — сглатываю, сжимая подрагивающие от слабости пальцы, — вышло случайно, — хрипло отвечаю.

Стрейн секунду молчит, а потом впивается в меня взглядом, от которого между лопаток холодеет.

— К сожалению, вынужден поставить ограничительный контур.

— Что? — ошеломлённо вскидываю взгляд. — Но…

— И предъявите накопитель курсант, — протягивает руку.

Это был просто удар в живот. Я не знаю, какую боль сейчас испытываю, меня просто выворачивает наизнанку.

Курсанты смотрят на меня как на какого-то монстра.

Дориан светился, в глазах триумф и удовлетворение. он добился даже большего, чем планировал.

Я растерянно отвожу взгляд.

— Курсант Лебланд, накопитель, — настаивает Стрейн.

Чувство несправедливости зашкаливает, ломает изнутри. Мне нужно всё объяснить немедленно, но верить мне никто не собирается, особенно Мартин Стрейн. ВСе мои попытки он обернёт против меня.

С трудом засунув в карман руку, я нащупываю холодный металл.

Я замираю.

Как будто это не просто накопитель, а последнее, что у меня осталось.

Пальцы не слушаются. Вместо подчинения внутри поднимается глухое, бесполезное сопротивление.

Я знаю, что должна отдать. И не могу.

Пальцы не разжимаются, но я всё равно протягиваю артефакт.

— Франческа здесь ни при чём, — пытается вмешаться Биас.

Но напрасно: Стрейн, специально делает это публично, чтобы унизить, отомстить за причинённое ему оскорбление, когда он извинялся передо мной при всех.

Он по-хозяйски забирает накопитель, жадно сжимая его в своих руках, как будто оторванную часть меня, которая оказалась в его распоряжении.

— Лебланд в изолятор, а вы двое за мной.

— Что, в изолятор, но…

— Вы опасны для окружающих, и вас надо держать в ограничении. Я знал, что от вас будут проблемы, и знал изначально. Вам не место в пехоте, и буду добиваться вернуть вас в зеленую зону, там где вам место. Совершенно неконтролируемая своенравная курсантка, — с брезгливостью выплёвывает он. — На сегодня вы лишаетесь свободы.

Я так и стою, будто меня облили ледяной водой. Злость медленно поднимается откуда-то из груди, тихая и опасная.

Но мне нужно это контролировать.

— Вы, — смотрю Стрейну в глаза, — не можете отослать меня в лазарет без должного разбирательства, — приподнимаю подбородок, не молчу.

В воздухе повисает свинцовая тишина.

Лицо Мартина темнеет, желваки напрягаются, он резко оборачивается на собравшихся, не выдержав моего прямого взгляда.

— Вы оказываете сопротивление, курсант? — наступает он.

Я вздрагиваю, сжимая кулаки сильнее.

Не надо, Фрэнс, он просто тебя добьёт, ты здесь бессильна, сравняет с этим асфальтом.

— Сопроводить в изолятор, — командует другим преподавателям, не получив моего ответа.

Я стискиваю челюсти до ломоты в висках.

Какой же он всё-таки подлый, гадкий червь.

— Я могу поговорить с ректором, офицер? — цепляюсь за последнюю возможность.

Наверное, это выглядит как вызов.

Опасно, слишком опасно, Фрэнс. Но я не хочу в изолятор, я не виновата. Я не замышляла ничего плохого, чем пытается выставить офицер!

Стрейн ухмыляется такой ужасно противной улыбкой, что сводит зубы.

Он что-то задумал, явно.

— Господина Морстейна нет в академии, — произносит он, — и не будет несколько дней. А я, как свидетель произошедшего, имею полное право распоряжаться вашей дальнейшей дисциплиной. И приму все необходимые меры. И в первую очередь, я сообщу господину Лебланду вашему отцу о случившимся.

Задерживаю дыхание, в животе проваливается холод, он отдается неконтролируемой дрожью в руках.

Облизываю губы, представляя грядущие ужасные последствия.

— Вы всё слышали, Франческа Лебланд? — повторяет Мартин Стрейн.

Не отвечаю сразу, осознавая, что, если буду спорить, сделаю только хуже себе.

— Да, офицер, — отвечаю сквозь зубы.

— Сопроводите курсанта в изолятор, — бросает он удовлетворённо одному из младших офицеров.

Стрейн смотрит на меня так, смотрели все в зеленой зоне, как на ничтожество и мусор, недостойный здесь быть.

— А вы двое за мной, — командует он Биасу и Дориану.

Первым проходит вперёд Дориан — зло и дёргано. Потом нехотя Биас.

Чувствую себя плохо, но следуя приказу, машинально плетусь за офицером.

В голове туман, тело почти не слушается, усталость накатывает свинцовой тяжестью, так что ноги едва не подкашиваются, голова кружится, а кожу морозит.

Полный упадок сил.

Только это никого не заботит.

Стрейн думает, что я опасна, но сейчас я просто хочу упасть на кровать и не двигаться. А вместо этого мне приходится плестись куда-то вглубь корпусов.

А ещё ноет плечо, ладони саднят. Каждый шаг, как подъём в гору, дыхание тяжелеет, а пелена перед глазами плотнее.

Я не помню, как переступила дверь изолятора с простой одеждой в руках и постельным бельём.

Дверь за мной захлопывается, отрезая от шумного мира, оставляя холодные серые стены и тишину.

Ну вот, я снова здесь на непонятный срок.

Одежду бросаю где-то, но она падает мимо стула рядом.

Заторможено откидываю одеяло я прямо в форме и обуви ложусь на твёрдую койку, хотя краем сознания понимаю, что нужно хотя бы разуться, умыться, обработать раны.

Смотрю в белый потолок. Сознание начинает путаться. Хочу приподняться и понять, где я. Но не хватает сил, и я падаю обратно и плотнее кутаюсь в одеяла пытаясь согреться.

Перед глазами яркие вспышки: красные мундиры тут и там, огонь и парящий в небе чёрный дракон, чьи глаза наполнены морозным холодом, которые превращают меня в кусок льда.

Дыхание становится медленным и глубоким, почти поверхностным, а потом веки сами собой тяжелеют и зарываются.

Рэммел Морстейн

Эта неделя — ад.

Ужин с Лебландами. Я смотрю на невесту. Аурелия. Она красивая, одела свое черное платье, мой любимый цвет. Говорила умные вещи, правильно сидела, смотрела, ела. Идеальная жена.

Но во мне пусто.

Аурелия её старшая сестра…

Полная противоположность: недисциплинированная, несобранная, упрямая там, где не нужно. Резкая.

И именно этим цепляет.

Чёрт.

Как я вообще в это влез?

Следующим этапом стала проверка комиссии, которая затягивалась обычно на неделю.

Я отвечаю, даю отчеты. А сам прокручиваю другое: как она улыбается, злится, смотрит.

Курсантка, которую я отчислил…

Но оставил в академии. И комиссии я сейчас даю ложные сведения…

Это выстрел себе в ногу.

Кто для меня Дирсти?

Отдушина?

Выход?

Кислород перед тем, как крышка захлопнется?

Или просто запрет, который тянет?

Правда простая — она не должна для меня ничего значить.

Зелёная. Неопытная. Курсантка.

Точка.

Но я уже всё испортил.

Привязался. Начал сравнивать. Просыпаюсь с мыслью о ней. Не о той, с кем у меня будущее.

Значит, что?

Значит надо отсечь.

Пока не поздно.

Самое правильное — вышвырнуть Дирсти.

Закрыть дверь.

И больше не открывать.

Снять шлюху на ночь. Заплатить — получить — забыть. Ни имени, ни взгляда, ни этого дрожащего подбородка.

Только Франческа, не только про секс.

Это про власть, которая внезапно стала моей слабостью.

Управлять её телом — искушение, но не иметь доступа к чувствам — пытка. Подчинять и не получать ответа — пропасть.

Мечусь словно в клетке. Дёргаюсь. Борюсь со своими долбанными инстинктами, всё из-за какой-то, приютской.

И этого хватает, чтобы я начал забывать, что мне нельзя. Про свои принципы и законы.

Франческа Дирсти.

Моя курсантка.

Звучит, как единственное решение. Которое я должен отменить.

— …Мне нужно выйти, — обрываю резко комиссию и поднимаюсь.

…Распахиваю дверь в туалетную комнату.

Вывернуло наизнанку.

Иммерсия неконтролируемо скачет, по рука и шеи. Проступает черными сгустками драконья кожа. Зрачки рассекают радужки.

Нельзя срываться. Не здесь.

И это в момент проверки. Чёрт.

…С грохотом толкаю дверь, выхожу.

— На сегодня всё, — бросаю куратору, который тут же меня встречает с кипой бумаг.

— Но собрание не окончено…

— Всё я сказал! — рявкаю.

Единственная, кто меня сейчас волнует — Франческа Дирсти.

С ней что-то не так.

* * *

Дверь мобиля открывается с тихим щелчком. Я выхожу. Холодный вечерний воздух бьёт в лицо.

Моего раннего возвращения никто не ждал.

Мобиль уходит за спину, огни фар скользят по фасаду академии и гаснут.

Я быстро поднимаюсь по ступеням, не замедляясь.

Двери в ректорскую распахиваются раньше, чем я к ним подхожу.

Дежурный офицер застывает, как вкопанный.

— Господин Морстейн…

Внутренности скручивает, смерзаются будто льдом.

Я останавливаюсь.

— Докладывай.

— Ничего внештатного, господин ректор.

Я протягиваю руку.

— Журнал.

Он медлит.

Я беру его сам и листаю до сегодняшнего дня.

— Ничего внештатного, кроме драки на тренировочной площадке, — добавляет он.

Читаю запись, сжимая челюсти, когда вижу знакомые имена: Дориан и Биас.

С этими всё ясно.

Хмурю брови и опускаю взгляд ниже и вижу фамилию.

Грудная клетка каменеет, а голова мгновенно становится тяжёлой. Короткий отчёт дает ответ. Лебланд применяла запрещённые приёмы и была изолирована до разбирательств.

Кровь застывает в жилах. Мышцы каменеют.

Поднимаю резко взгляд.

— Кто распорядился?

— Офицер Стрейн. Он свидетель.

Чёрная пелена затягивает разум, когда я слышу это имя.

— Медосмотр был?

Пауза.

— Я задал вопрос.

— Не проводился. Курсанту сразу направили в…

Кровь толчками долбит в висках.

Это такое совпадение, чёрт возьми, или что?!

Захлопываю журнал и бросаю его дежурному.

Разворачиваюсь и направляюсь обратно по коридору без промедления.

Коридор тянется непозволительно долго.

Он пустой ни единой души, все словно вымерли, даже дежурных нет. Только мои шаги которые отдаются по полу тяжёлыми гулом, почти синхронно с сердцем, которое начинает сбиваться и ускоряясь с каждым движением.

Я знал, что её нельзя оставлять без присмотра.

Стрейна разорву на части, если с ней…

Пришедшая мысль не просто мелькает, она врезается осколком, застревает под рёбрами и начинает раздражающе давить.

Ловлю запахи лекарств, металла, и что-то другое, знакомое. Аромат яблони.

Её.

Я знаю, в каком она блоке.

— Где она?

Дежурный вскакивает, явно не ожидая меня видеть, теряется, взгляд метнулся в сторону.

— Третья камера, — бормочет, понимая с одного слова о ком я спрашиваю.

— Я провожу, майор.

— Сядь, — отрезаю и направляюсь по коридору почти на грани бега.

Врываюсь в камеру и нахожу её на койке у серой стены.

Она полностью под одеялом только видны бледно-золотистые пряди волос.

И в этот момент внутри что-то резко проваливается, как будто на долю секунды исчезает опора.

Воздух застревает в груди. Пальцы сильнее врезаются в косяк, до тупой боли, чтобы за что-то удержаться.

Франческа…

Имя почти срывается с губ, но я жёстко сжимаю челюсть.

— Курсантка Лебланд, встаньте.

В ответ полная пугающая тишина.

— Ты меня слышишь…, — кадык дергается.

— Дирсти!

Я пересекаю комнату, отмеряя тяжёлые шаги и резким, одним движением сдёргиваю одеяло.

И то, что я вижу, даёт трещину в моей стальной броне.

Челюсть сжимается так, что ноют скулы.

На секунду сбивается дыхание, как будто после удара в грудь.

Я видел разное.. Но это. Беззащитную приютскую, ломающая внутри меня что-то.

Бледная, почти прозрачная, губы сухие, побелевшие, под густыми ресницами глубокие тени.

— Чёрт…

Трогаю шею. Прохладная. Пульс есть, но слабый, неровный, сбивающийся. Не понимаю, как ещё держится.

Быстро касаюсь век проверяя зрачки. Реакция есть, но заторможенная.

— Франческа. Слышишь меня?

Никакой реакции.

Я действую быстро, переворачиваю её на бок, кладу ладонь на спину, сразу ощущая, как грудная клетка почти не двигается, только редкие, слабые вдохи.

Мне достаточно одного взгляда чтобы понять что с ней. Драконы при сильном выбросе иммерсии впадают в анабиоз. Ей должны были оказать помощь, чтобы этого не произошло, но, никто не оказал.

Делаю полный глубокий вдох.

Но расслабляться рано.

— Франческа, ты меня слышишь? — повторяю вопрос и касаюсь ее бледной щеки.

Ресницы вздрагивают, и вдруг она открывает глаза. Не полностью, лишь на мгновение, как будто сил хватает только на это. Взгляд скользит мимо меня, не цепляясь, проходит сквозь, будто меня здесь нет.

— …Не… — говорю, но её глаза снова закрываются. — …Не засыпай.

Челюсть сводит так, что приходится на мгновение сжать зубы.

Я больше не трачу ни секунды.

Резко подхватываю её на руки. Она оказывается почти невесомой.

Её голова безвольно падает мне в плечо, и я чувствую, как едва тёплое, неровное дыхание касается шеи.

Разворачиваюсь на выход, не замедляясь ни на шаг.

Дверь изолятора распахивается с силой.

Дежурный что-то говорит, но я уже не слушаю — слова тонут в шуме крови в висках.

Внутри поднимается тихая горячая ярость, она стягивает грудь, поднимается к горлу.

Пальцы сами сжимаются в кулак.

Дверь выбиваю плечом.

Комната встречает теплом и тишиной. Это не изолятор, не этот мёртвый холод.

Я кладу её на кровать аккуратно осторожно, игнорируя то, что сейчас творится внутри.

Снова тянусь к её шее.

Пульс есть.

Но всё такой же слабый.

Я наклоняюсь ближе, обхватываю её челюсть чуть сжав.

— Не отключайся, — говорю тихо, но с нажимом. — Слышишь меня?

В ответ снова ничего, ни протеста ни упрямого взгляда.

Выпускаю её не отрывая от неё взгляда рывком сдергивает с плеч мундир. Оставляю Дирсти в спальне.

Включаю в ванной горячую воду, но не обжигающую, даю наполняться и возвращаюсь в спальню.

Снимаю с ног Франчески обувь, китель, развязываю галстук, рубашку почти рву, стягиваю с её хрупких плеч.

Мышцы напрягаются, когда одежды на ней становится всё меньше.

Мои плечи каменеют. Взгляд сам срывается ниже. Нет. Только не сейчас. Сжимаю челюсть и насильно возвращаю взгляд к её лицу. Она может не очнуться.

Снова подхватываю её на руки и несу в ванную.

Открываю дверь ногой.

Ванная уже затянута горячим паром.

Опускаю её в воду, хотя она ещё не набрана до края.

Голова Франчески откидывается на бортик.

Я выпрямляюсь. Расстёгиваю манжеты. Быстро подворачиваю рукава.

Поворачиваю кран. Срываю душ. Горячая вода ложится на её плечи.

Дракон поднимается изнутри проявляя иммерсию.

Я задерживаю дыхание. Наблюдаю как вода стекает по её коже. По ключицам. Взгляд уходит следом ниже. На упругие холмы грудей и ярко красные ореолы, которые постепенно погружаются в горячую воду.

Мой взгляд замирает.

Секунда тянется вечностью.

Челюсть сжимается.

Хватит. Резко перекрываю воду, что металл скрипит под пальцами.

Лейка с глухим звуком ударяется о плитку.

Я наклоняюсь, упираясь ладонью в край ванны.

Другой рукой фиксирую её жётко подбородок, смотрю ей в лицо.

— Проснись, Дирсти.

Мой голос низкий. Сдержанный до предела.

Мокрые ресницы Франчески не двигаются.

Губы приоткрыты.

Я смотрю.

Палец сам касается её нижней губы. Она мягкая. Тёплая. Слишком податливая.

Надавливаю ещё немного чувствуя гладкость.

Дыхание становится тяжелее.

Я наклоняюсь ближе.

Останавливаюсь в нескольких сантиметрах.

Ещё шаг и я переступил эту черту.

Я закрываю глаза на секунду. Контроль возвращается рывком.

— Очнись, — сжимаю подбородок жёсче.

Пальцы всё ещё у её губе.

И в этой близости уже нет ничего безопасного. И запретного.

Сжимаю, челюсти и хмурюсь, как от боли.

Хватит.

Выпускаю резко, будто обжигаясь. Отворачиваюсь. Несколько секунд. Этого достаточно, чтобы вогнать дракона обратно под кожу и в клетку.

Только поздно. Дирсти слишком близко.

Челюсть сводит от напряжения. Я медленно втягиваю воздух, заставляя себя успокоиться.

Я. Не. Теряю. Контроль.

Никогда.

Ни из-за кого.

И уж точно не из-за какой-то курсантки.

Но она…

— Чёрт.

Голос выходит ниже. Глухо.

— Дирсти…

Имя ложится на язык тяжело и вязко.

Она не двигается. Полностью в моей власти. И я взаперти внутри себя. Но дверь открыта никто не мешает мне уйти. И это только сильнее злит. Потому что не желаю этим воспользоваться.

Я сжимаю челюсти и резко, почти грубо подхватываю её из воды.

Вода срывается вниз, переливается через край.

Срываю полотенце, перекрываю кран, несу её обратно.

Кладу на постель.

Начинаю растирать сначала голени, потом запястья, плечи. Делаю резко, быстро.

Контроль держится на пределе.

Её мокрые ресницы дрожат сначала едва заметно. Потом сильнее.

Я продолжаю разгонять кровь.

— Давай. Открывай глаза.

— Или я заставлю.

Глаза открываются не сразу. Пустой взгляд скользит по потолку, по стенам. Не понимает, где и с кем.

Но взгляд вдруг взгляд цепляется за меня.

Зрачки хищно сужаются фокусируясь и Дирсти застывает.

В следующую секунду в них вспыхивает узнавание. И сразу за ним — страх.

Пальцы на её запястье сжимаются сильнее. Коротко выдыхаю через зубы.

— Наконец-то.

Голос низкий и тяжёлый без намека на мягкость.

Я наклоняюсь ближе, не давая ей отвести взгляд.

— Ещё раз решишь умереть у меня в Академии — я тебе этого не прощу.

Франческа моргает, цепляясь за реальность быстрее, чем должна в таком состоянии.

— Пустите, — она дёргается, пытаясь приподняться.

Я перехватываю её раньше. Жёстко прижимаю обратно к постели, фиксируя запястья.

— Тихо.

Смотрю на неё сверху вниз, удерживая.

— Лучше не двигайся, — произношу глуше и гораздо опаснее.

— Не проверяй меня сейчас.

Она смотрит из-под полуопущенных век. Радужки медленно наливаются золотом.

И там нет страха. Только голое упрямство, как и в плотно сомкнутой линии губ.

Золото вспыхивает в её глазах, и что-то древнее внутри меня откликается.

Инстинкт поднимается из глубины охватывает позвоночник. Горячий, тяжёлый, и я позволяю ему разлиться по телу, заполняя до краёв.

Франческа дышит глубоко, просыпаясь окончательно, но уже не пытается вырваться.

Её взгляд держится на мне, липнет, не отпуская.

Я наклоняюсь ближе, настолько, что чувствую её дыхание и распаренную кожу. Вижу, как она замирает, как едва заметно напрягаются её пальцы в моих руках.

— Освободите мне руки, майор…, — просит указывая взглядом наверх.

Сжимаю челюсти. Большой палец проходит по внутренней стороне её запястья мягко, почти лениво, но достаточно, чтобы она резко втянула воздух.

— Так достаточно? — голос выходит ниже и глуше.

Франческа поджимает губы, дыхание сбивается.

— Ещё… — не отводит взгляда.

И в этот момент уже не останавливаюсь.

Ладонь опускается ниже, обхватывая её шею, пальцы ложатся на горячий сильный пульс, и я медленно поглаживаю его большим пальцем, ловя её отклик.

Кожа под пальцами тёплая, чувствительная, и её дыхание сразу меняется становится глубже, чаще.

— Я, думаю, достаточно, — склоняюсь и накрываю её губы своими.

Целую жадно и одержимо, так что Франческа напрягается, упирая ладони в мои плечи. Чувствую этот импульс оттолкнуть. Но он гаснет.

Я углубляю поцелуй, требуя ответа.

И она отвечает.

Неровно. Осторожно. Почти неумело.

Я отрываюсь, давая ей вдохнуть. Стягиваю с себя рубашку. Она в это время приподнимается, оглядывая себя, понимая, что совершенно обнажена.

И именно это срывает остатки контроля.

— Прошу вас, майор…

Я веду ладонью по её бедру, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы.

— О чём ты просишь, Франческа. Скажи.

— Не… — вдох глубже, — не так…

Я замираю.

Расстегиваю ремень. Освобождаю твердый, перевозбужденный член. Брюки бросаю на пол, рубашку за ними.

Сжимаю её грудь, придавливаю влажную головку к животу, распространяя по ее телу характерные импульсы.

Ее зрачки расширяются, дыхание сбивается сильнее. Вижу, как внутри неё идёт борьба, между тем, что правильно, и тем, что она чувствует.

— Так? — спрашиваю и неотрывно смотрю на неё внимательно, почти жёстко, выжидая. Вижу как её взгляд становится туманным от желания, как кончик розового языка облизывает припухшие от поцелуя губы.

Сжимаю челюсти. В сознании вспыхивает последняя ясная мысль — аккуратнее, она не готова.

Тормози, Рэммел. Это уже предел.

И в этот момент Франческа едва заметно подаётся навстречу. Совсем неуверенно, словно проверяя. Словно сама не до конца понимая, почему.

Туго тяну сквозь зубы воздух, тело предельно напряжено, и сдерживаться даётся через усилие.

Впиваюсь жадным засосом в её губы толкая язык в ее рот. Она отвечает смелее, будто учится, подстраивается, ловит ритм.

И это окончательно сводит с ума.

Моя ладонь скользит ниже, по её телу, чувствуя теплую обильную влагу, мягкость и отклик.

Когда я раздвигаю её бёдра, делаю это медленно, давая ей время почувствовать.

Франческа замирает.

Я жду, когда как кровь бешено давит на член. Пока её напряжение не начинает таять.

Она не отталкивает.

Остаётся.

И это окончательно убирает все барьеры в моей голове.

Внутри остаётся только одно — желание взять, удержать, не отпустить.

Но я не держу грань.

Именно сейчас когда она максимально расслаблена после горячей ванны и выброса иммерсии. Она готова.

Усмиряю своего дракона, приказывая не спешить, хотя это почти невозможно.

Одержимо захватываю её губы, чувствуя как она неопытно толкается языком мне навстречу.

Я всегда ценил выдержку, жёсткость, манеру держать себя, а тут сносит от этой хрупкости, нежности и уязвимости.

Дирсти настоящий соблазн, искушение.

Инстинкты требуют выхода, грубости и резкости, взять присвоить, но я торможу себя раз за разом.

Тонкий аромат её соков щекочет нос, заставляя возбудиться до предела.

Смотрю на неё сверху опираясь руками, создавая естественный угол проникновения, и медленно насколько возможно, вхожу. Главное не разорвать, и не навредить.

Золото в ее радужках вспыхивает ярче, Франческа замирает и вся напрягается.

Чувствую преграду, от которой она и сжимается сильнее.

— Так не пойдёт, — рычу.

Отстраняюсь, сглатываю и тяну её на себя, разворачиваюсь.

Она поддается ложиться, выдыхает что-то невнятное в подушку, когда я укладываю её на бок. Спиной ко мне. Так, как необходимо.

Её плечи сначала напрягаются, чувствую под ладонью, как поднимаются лопатки. Но я не убираю руку. Крепче сжимаю талию, второй рукой придерживаю за шею, притягивая ближе к себе.

— Расслабься, — говорю ей почти хрипом.

Она медленно выдыхает. Колени сами собой подгибаются создавая удобное положение. Её задница касается моих бёдер, прижимает каменный член между своих ягодиц.

Веду рукой ниже, точно нахожу влажное, горячее лоно. Франческа вздрагивает, но не отстраняется. Только пальцы сжимают простыню — вижу, как побелели костяшки.

Я направляю член. Головка упирается во вход, раздвигает. Входит, сначала туго. Она сжимается рефлекторно, и я не спешу. Продвигаюсь миллиметр за миллиметром.

Но слишком туго.

Проклятье.

Подтверждение, что она невинна, сводит с ума, выстреливает в голову. Я думал, это ничего не изменит. Ошибся.

Франческа Дирсти никогда не с кем не была, кроме как сейчас со мной.

— Рэммел… подожди, — слышу шёпот.

Она первый раз называет меня по имени.

Я останавливаюсь сразу.

Половина длины внутри, и я чувствую, как пульсируют её стенки, горячие, плотные. Жду, собирая всё свое терпение.

И тогда она сама подаётся назад. Сама насаживается глубже.

— Вот так надо, — говорит она.

Я сглатываю сухость и двигаюсь. Медленно, размашисто, неглубоко — контролирую глубину.

Франческа дышит чаще судорожные выдохи в подушку. Хрупкие лопатки вздрагивают от каждого толчка.

Я наклоняюсь к уху:

— Не сжимайся… — ниже, почти в шею. — Я постараюсь не сделать больно.

Она расслабляется немного подо мной, и прижимается спиной к моей твердой груди, и в этот момент внутри что-то срывается.

Я проникаю глубже чувствую, как её тело начинает дрожать поддаваться, как сжимается вокруг меня — резко, сильно, неуправляемо.

И кончает без звука. Только дыхание сбивается, стискивая простыни в кулаке, и эти судорожные волны проходят через неё одну за другой.

Я двигаюсь глубже, жёстче, доводя всё до конца.

И в какой-то момент всё внутри меня срывается вслед за ней.

Я вдалбливаю в ее бедра резкими финальными толчками и только потом замираю, тяжело дыша ей в спину, кончив в неё.

Ладонь сама ложится на её живот. Я притягиваю её ближе к себе.