6

Франческа Лебланд

Я прихожу в себя от холода.

И тут же морщусь — всё-таки я грохнулась в обморок.

Но вместо жёсткого кафеля под спиной ощущаю твёрдую поверхность кушетки.

В нос ударяет тошнотворный запах лекарств, горький, металлический, он закупоривает лёгкие и заставляет вдохнуть глубже, чем хочется.

Горло издает стон от болезненного спазма в груди.

И ещё одно чувство не даёт покоя.

На меня смотрят.

Это ощущение тяжёлое, как будто на грудь положили ладонь и вся причина в этом.

Дышать становится сложнее.

Я медленно приоткрываю веки — и замираю.

В поле зрения сначала попадает мужская рука. Чёрный рукав военного кителя в резком контрасте с белой тканью рубашки.

Широкая ладонь с длинными пальцами держит стакан.

Выше — напряжённое запястье. Синие вены под кожей. И знакомая, пугающе спокойная неподвижность.

Это был Морстейн.

Сердце дёргается, будто пропуская удар.

Не может быть. Я так ударилась? Или это правда он?

Главнокомандующий не должен быть здесь.

Он уехал.

Я сама слышала.

— Пей, — коротко говорит он, давая понять что это не бред.

Сердце заколотилось так отчаянно, глупое сердце чему-то радовалось.

Я поднимаюсь опираясь на локти сжав кулаки, и смотрю на него исподлобья, как смотрят наверное на надзирателя, ожидая удара. Только всё расплывается перед глазами.

Но как, как он здесь оказался? Его ведь не было в Академии!

Он подносит стакан к моим губам, и я машинально делаю глоток. Вода прохладная, с горечью — видимо, туда что-то добавили.

На миг бросив взгляд на свои руки. Ужасные раны, которые Морстейн тоже видит.

Мои пальцы касаются его сжимающие стекло случайно. Но по коже будто проходит ток. Я испуганно одёргиваю руку и поперхаюсь.

— Не делай резких движений, — добавляет он, не сводя с меня взгляда. — Ты потеряла сознание.

Я сглатываю, язык будто деревянный.

— Я… в порядке… майор.

Конечно это не правда. Голова тяжёлая. Тело ломит. Под рубашкой всё жжёт и тянет.

Морстейн нависает надо мной, закрывая свет.

— Нет, — произносит он тихо. — Ты не в порядке.

Его взгляд скользит ниже. На мои руки. На пятна крови, которые не до конца смыло дождём.

Челюсть у него напрягается.

Он видит вообще всё.

И не отводит взгляд.

Мне хочется спрятаться, но некуда.

Окидываю взглядом помещение. Я по прежнему в санитарном секторе, и в отключке была не так много времени — всего пару минут. Кажется. Всё в тумане.

Но уже через пару вдохов, голова немного проясняется, а следом воспоминания прорезают сознание болезненными вспышками.

Аурелия.

Её железный голос.

Холодная земля подо мной. Нескончаемый ливень.

И ограничительный контур.

А потом боль, раздирающая плоть.

И.

Такого позора я ещё не испытывала.

И тут же вздрагиваю всем телом.

Метка!

Если он увидит — всё, это конец.

Резко приподнимаюсь на кушетке, и впиваюсь пальцами в ворот рубашки, будто могу закрыть её силой.

Рэммел наблюдает молча.

Опасно спокойно.

Лишь его ноздри едва заметно дрожат, и стакан в его руке с глухим стуком опускается на стол.

— Прекрати, — резко говорит он.

Голос низкий, жёсткий. Это был приказ. Я знаю этот его тон.

Почему, ну почему он такой… Жестокий.

— Почему ты ведёшь себя так, словно я представляю для тебя угрозу?

Он делает шаг ближе.

— Дирсти, — произносит медленно, отчеканивая каждую букву, — твоё поведение начинает меня всерьёз раздражать. В чем дело?

Я не шевелюсь. Значит, он ничего не заметил.

— Я…, — голос хрипит, я сжимаю губы и вернув взгляд на стакан хватаю его и пью жадно и долго, горло сушит нещадно.

— Я не просила вас о помощи, — наконец могу говорить.

Потому что помощь от него страшнее наказания.

Потому что за ней всегда идёт цена. О которой я помню, не в силах забыть.

Не понимаю, зачем он пришёл, почему — если так нужно — не послал другого? Почему вообще это всё для него так важно?

Или это такая расправа, медленная и безжалостная.

Я не успеваю отставить стакан, как он возращается и перехватывает моё запястье, забирает стакан и снова ставит его на стол твёрдо.

— Откуда у тебя эти раны? Что произошло на полигоне? Кто это сделал? — задаёт контрольный вопрос

Он не спрашивает. Он проверяет, совру ли я.

Сказать, всё как есть?

И что дальше — он назовёт это ложью?

Или, что хуже, просто не примет во внимание.

Аурелия — его официальная невеста. А я — приютская. Как он сам любит напоминать. Всё что я скажу обернёться против меня. Так было до сего момента.

Я поднимаю взгляд, сжимая пальцы свободной руки в кулак.

— Я… порезалась во время тренировки.

Он даже не моргает.

— Бытовая травма? — интересуется, но челюсти сжимаются. Его взгляд темнеет.

Медленно скользит по моему лицу. Ниже — по шее. По недостающим пуговицам и натянутой ткани рубашки.

От этого взгляда хочется прикрыться.

— Да, — подтверждаю, — пыталась выйти из ограничительной тренировочной решётки.

— Думаешь, я не отличу случайные порезы от следов болевой фиксации?

Я замираю.

Он наклоняется слишком близко, так, что его тень ложится на меня полностью.

— Ты сейчас врёшь, Дирсти, своему офицеру.

— Убери руки, — тянется ко мне свою ладонь.

Замираю и жду, что он схватит меня резко и больно обвинит меня во всём.

Но его рука замирает в воздухе.

Он не прикасается, почему то сдерживается.

Слышу гул ограничительного контура, магия внутри меня бъёться в агонии.

— Дай мне посмотреть, — вдруг просит, осторожно касается моих сжимающих, грязный от следов крови пальцами, воротник.

Сердце замирает, пропускает удар и начинает биться безумного горячо, потому что я слышу в его голосе уже не приказ, а то, что заставляет всё внутри перевернуться.

Он знает? О метке? Или просто хочет увидеть доказательство.

И что тогда, что? Сотрёт её так же в прошлый раз?

— Ты слышишь меня, Дирсти, дай я посмотрю, — повторяет настойчиво.

Его взгляд не злой и не холодный. Ни капли того презрения, что жгло мою душу с той самой минуты как он лишил меня метки истинности.

Он… напряжённый, смотрит куда-то глубже, а не поверх.

Как будто ему не всё равно что со мной.

Но ведь этого не может быть, ведь так?

Я сильнее сжимаю дрожащие пальцы — пусть попробует заставить.

Нельзя. Ни за что. Он не должен ничего почувствовать. Не должен узнать о проклятой метке.

— Разожми пальцы. Я не сделаю ничего плохого, — говорит он ровно.

Пауза тянется, как натянутая жила.

Почему он вообще спрашивает? Он мог бы просто схватить мою руку. Мог бы приказать. Он привык требовать, приказывать, ломать. В его голосе никогда не было просьб. Никогда.

— Не сделаете… плохого? — вырывается у меня, и я ненавижу себя за этот дрогнувший звук.

Фрэнс, ты что творишь? Это ловушка. Это ошибка.

Рэммел сжимает челюсть, будто давит внутри что-то резкое.

— Не сделаю, — бросает он. — Когда я хочу причинить вред, я не прошу разрешения, Дирсти.

Моя фамилия звучит громче выстрела ранжета.

Я сглатываю. Лучше сделать это, иначе будет хуже.

Медленно, почти с вызовом, я разжимаю пальцы.

Молись, чтобы метка правда исчезла.

Я уже ни в чём не отдаю себе отчёта.

Я медленно раскрываю воротник, отводя взгляд в сторону, перебарывая жгучее смущение, судорожно убеждая себя, что между нами ничего не было. Ни поцелуя. Ни слов. Ни права.

Его присутствие чувствуется кожей.

“Он просто суровый офицер. Главнокомандующий. Чтоб его!”

И я только в его подчинении.

Но почему тогда это так трудно? Руки тяжёлые не слушаются, мысли путаются.

Взгляд Морстейна скользит вниз — к зоне декольте.

Я перестаю дышать.

И будто проваливаюсь под ледяную толщу.

“Что я делаю?! Нужно биться до конца!” — кричит разум.

Но уже поздно сдавать назад.

Дышу часто, рвано. Сердце яростно таранит рёбра. Я медленно поднимаю на него взгляд, готовясь к презрению. К злости. К равнодушию. Или даже отвращению.

Но не к этому.

Не к тому, что он смотрит так, что то что видит его тревожит.

Но в следующую секунду серые, как грозовые тучи, глаза Морстейна темнеют, становятся как две черные бездны, челюсти сжимаются, тёмные брови сходятся в жёсткую гневную линию.

Я сжимаю и разжимаю липкие от пота ладони, облизываю сухие губы.

Я так и знала. Так и знала!

Паника накрывает горячей волной.

Рэммел поднимает на меня взгляд, сталкиваясь с моим — полным ужаса и отчаяния. Всё тело напрягается, готовясь к удару.

— Простите, майор… я…

— Это всё-таки болевая фиксация. Кто посмел? — его голос режет.

Он злится не на меня. И это сбивает с толку.

— Я спрашиваю, Франческа Лебланд, кто посмел применить?

Ярость в его взгляде такая, что я вжимаюсь спиной в жёсткую кушетку, судорожно хватаясь пальцами за её край.

Что?..

Значит…

Я опускаю взгляд и растерянно оглядываю себя: метки нет. Зато есть алые воспалённые полосы. Вот почему рубашка мокрая не только от дождя.

Я выдыхаю. Даже голова кружится. И на губах появляется глупая, неуместная улыбка.

Лицо Морстейн резко меняется в недоумении.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает он резко хмурясь.

Я пожимаю плечами, всё ещё не убирая эту дурацкую улыбку.

— Потому что… могло быть хуже, — произношу с облегчением я.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то неправильное.

— Тебе причинили вред, — холодно произносит он. — А ты ведёшь себя так, будто…

Он замолкает резко.

— Ты непонятна мне, Дирсти, — добавляет вдруг.

Непонятна? А где «необучаемая»? Где «тупица»? Где приговор за сорванные занятия и нарушение дисциплины? Устава? Где штрафы и наряды, которые он так любит отписывать мне?!

Почему смотрит так, будто я — деталь, выбившаяся из его схемы.

Теперь я чувствую что он совсем не видит во мне просто подчинённую. Плохо. Опасно.

— Я выясни сам, — решает.

— Зачем? — болезненно криво усмехаюсь я.

Он ведь виноватым себя не считает, что стёр метку, что позволил Аурелии уничтожить свою истинную, и никогда не будет считать, лишь только потому что я приютская, не достойна его высокого внимания. отребье, мусор и низкосортная единица. Он не знает, какое страшное преступление совершил.

Осознаю и горько поджимаю губы.

— Какое вам дело до приютской, что с ней и как? Вы всегда закрывали на это глаза. И в этот раз можете. Не утруждайтесь, майор.

Молчание.

Тяжёлое.

Сокрушающее.

Он так близко, я чувствую его тепло сквозь влажную форму, запах озона и пряной древесины смешивается с лекарствами, воздух становится густым и тягучим.

Я скольжу взглядом по чёрным блестящим волосам Морстейна, по грубой ткани кителя на широких плечах.

Я не видела его больше недели. И почему-то замечаю каждую деталь, будто кроме него здесь ничего нет.

— Отставить спорить с главнокомандующим. В медицинский блок, курсант Дирсти, — командует, отрезая все эмоции.

Я вздрагиваю, его командный голос заставляет тело реагировать быстрее, чем ум. Вытягиваюсь, расправляя плечи, не замечаю дергающую кожу боль.

Я пробую подняться. Ноги тут же подгибаются, в голове мутнеет, мир плывёт. Я хватаюсь за край кушетки.

— Я сама, — вырывается резко, останавливая на полпути его решение поднять меня на руки.

— Не надо… майор.

Упрямо повторяю и всё-таки выпрямляюсь. Шатко. Неровно. Больно.

Делаю шаг — и снова качаюсь. Сердце колотится где-то в горле.

— Такое упрямство — не доблесть, Дирсти. Это приютская дурная закалка: терпеть и молчать, пока не рухнешь.

Я снова опускаюсь на кушетку, потому что стоять уже не могу.

Он отступает и проходит к двери, раскрывает её.

— Курсант, — произносит жёстко, на этот раз без тени на возражения.

— Да, майор! — в комнату входит Мэйрин.

— Сопроводите курсантку Лебланд в медицинский блок. Немедленно. И проследите, чтобы ей оказали помощь.

— Есть.

Я вскидываю голову.

— Скажите офицеру Валькройцер, чтобы сделала всё необходимое — мой приказ. Отчетаетесь после, — говорит вошедшей Вислоу не отводя от меня взгляда.

— Сможешь встать? — тихо спрашивает Мэйрин.

Я опускаю взгляд и поднимаюсь с кушетки, держась за край, и только в последний момент замечаю, что Морстейн всё это время стоит здесь отвернувшись… Будто не может смотреть как мне тяжело идти.

Вам ведь это так нравится — наблюдать, как я страдаю, так что же вы этого не делаете, майор?

Рэммел Морстейн

— Офицер Стрейн, немедленно доложить, что произошло на стрельбищах между пехотой и авангардом?

Мартин Стрейн смотрит по сторонам, убеждаясь, что никого рядом нет. Я бы мог вызвать его в кабинет, но мне нужен был ответ немедленно.

— Вы вернулись, майор, — внезапно говорит он.

— Отвечайте на вопрос.

Стрейн мрачнеет.

— Нарушений не зафиксировано. Совместные стрельбы прошли по регламенту. Один инцидент — курсант Франческа Лебранд получила повреждение руки при отдаче. Направлена в медицинский блок. Угроза жизни отсутствует. Она что-то нарушила?

Последние слова он произносит с натянутой усмешкой и, внутри меня закипает вулкан.

— Это всё?

Бросаю на него взгляд, ясно давая понять: вопросы здесь задаю я.

— Рианну Дженельстон ко мне в кабинет направьте, а после — Аурелию Лебланд.

— Есть.

Давлю его взглядом, сжимаю кулаки и разворачиваюсь, шагая через полигон.

Значит, офицер не в курсе. Или делает вид.

А если это не так, то кто-то очень дорого заплатит за ложь.

В дверях я встречаю Алекса, ставя его в известность. Тот присвистнул, но от колкости сдержался, видя моё опасное расположение духа.

— Заходит, будешь свидетелем, — бросаю ему.

Франческа Дирсти умела конфликтовать и находила себе проблемы на ровном месте. Я не удивлён.

Но никто не имеет права применять запрещённые боевые приёмы в отношении друг друга. Никто.

Перед глазами её взгляд: золото переливалось в радужках, на лице — ужас и боль, когда я попросил показать.

Сжимаю зубы, чувствуя как что-то дает трещину.

Поправляю китель и сажусь в кресло, дожидаясь, когда в кабинет явится курсантка. Хотя мне уже всё понятно: Стрейн не в курсе, а значит, всё было не случайностью, а тщательно подготовленным планом

Болевую фиксацию, маскировочную сетку мог поставить только опытный курсант. Мог сделать тот, кому многое доступно, и такая тут только одна.

Меня накрывает дикое разочарование. Если это Аурелия… Но зачем ей это?

Стук в дверь прерывает мои мысли.

— Войдите.

В кабинет шагает Рианна Дженельстон.

— Курсант Дженельстон по вашему приказу прибыла, майор.

Идеальная выправка, отточенные движения, лучшая из пехотинцев — она не может соврать, что именно произошло на полигоне.

— Я думаю, вы в курсе, что произошло с Франческой Лебранд?

Смотрит твёрдо, прямо, ни единой эмоции или растерянности.

— Да, майор, — отвечает на выдохе.

Поднимаюсь из кресла медленно, обхожу стол и останавливаюсь сбоку от неё — так близко, что Рианна невольно выпрямляется.

— Кто применил боевую фиксацию?

Мой голос ровный, но она чувствует его спиной.

Я жду.

Заставляю её поднять взгляд.

— Смотрите на меня, курсант.

Её плечи напрягаются, подбородок дёргается вверх.

— Отвечайте.

— Майор…

И тут Рианна сдаёт: сжимает и разжимает пальцы, нервно сглатывает, отводит взгляд и моргает, не зная, что сказать, или сомневается.

— Я жду. Не разочаровывайте меня.

— Аурелия и Франческа… между ними произошёл конфликт. Что там было я не могу знать, точно.

— А что вам известно конкретно?

Дженельстон поднимает взгляд и снова опускает.

— Об этом лучше спросить Аурелию.

Она знает и просто ускользает от ответа.

— Я спрашиваю тебя, откуда у Франчески раны от запретного боевого приёма?

— Она нанесла себе эти раны… сама.

Мышцы сводит, в груди поднимается глухое раздражение.

Рианна опускает взгляд, давая понять что всё сказала.

— Ты хочешь сказать, она сама себя изуродовала? Ради чего? Объясни мне, Дженельстон, зачем курсантка калечит себя на стрельбище? Я что-то не понимаю.

Рианна снова отводит взгляд, напрягается долго собираясь с мыслями, а потом резко поворачивает голову, наконец произносит:

— Всем известно, что она влюблена в вас, маойр.

Дженельстон замолкает, взгляд неподвижен, выжидает когда слова достигнут понимания.

В груди будто что-то проваливается.

Повисла пауза, в которой неожиданные слова проникают под самую кожу острыми ледяными иголками.

Пальцы медленно сжимаются в кулак на подлокотнике кресла, и только по напряжению в челюсти можно угадать, сколько силы уходит, чтобы не выдать реакцию.

Втягиваю в грудь воздух и неспеша возвращаюсь к столу. Алекс настороженно слушает, в его взгляде так же много вопросов.

Несколько секунд проходят в полной тишине.

— Свободны, курсант.

Рианна делает салют, разворачивается и выходит. Я жду, пока её шаги стихнут за дверью, и лишь потом поднимаюсь с кресла.

Слова повисают в кабинете, тяжёлые, как свинец.

— Если это правда… дело плохо, Рэм, — произносит Алекс. — Но не похоже на неё, — тихо говорит Алекс. — Хотя многие курсантки смотрят на своего главнокомандующего так или иначе — тайно, открыто, глупо. Но не Дирсти.

Я отправляю ему свой мрачный взгляд.

Но с ним я согласен — только не она, чёрт бы её побрал.

Я упираюсь кулаками в столешницу и начинаю раскладывать всё по полкам.

В её взгляде всегда была неприязнь наравне с ненавистью: когда приказал безостановочно маршировать её, когда говорил что она не пригодна к обучению, когда указывал на недочёты и слабости, когда, в конце концов, называл её приютской фамилией!

А её поведение это как вызов, разрушить, сломать, сделать что-то назло не только всей академии, но и мне. Она добивалась только одного чтобы её отчислили.

Или заметили.

Такие не закаляются — такие приспосабливаются. Ни принципов, ни чести, одна только привычка выживать любыми способами. Приютская выскочка, с аристократическими замашками.

Вот кто она.

Тогда всё логично. И здесь она воспользовалась положением.

Чтобы что?

Быть ближе?

Тогда почему отказалась от моего условия, когда вылетала из КАВМ, я ведь дал ей выход. Но она выбрала хлопнуть дверью и не воспользовалась моим предложением.

Да как её вообще можно понять?!

Один последний взгляд чего только стоит, был бы у неё ранжет в руках непременно воспользовалась им, всадив мне пулю в грудь.

И я не понимаю.

В ней что-то изменилось. Смотрит так будто я виноват в её неудачах.

Выбрала уйти…

Так не поступают те, кто…

Я обрываю мысль.

Нет.

То, что я только что услышал, не укладывается ни в один факт.

— Дирсти не могла такого сделать физически, — выждав, когда мысли улягутся, говорю я.

— На ней мой контур, ограничивающий любые магические манипуляции, тем более силовые воздействия. Ей мог кто-то в этом помочь. Зачем врать Дженельстон?

— Если честно я сомневаюсь, что это Дирсти, на неё без слёз не взглянешь, ну ты понимаешь. Так хитро всё провернуть ей бы ума не хватило, будем честными.

Бросаю на него тяжёлый взгляд.

— А насчёт Рианны… — продолжает Алекс. — Она могла и соврать, ты же знаешь, что офицер Мартин Стрейн полностью обеспечивает её и её мать. Что они тайные любовники? Аурелия могла запросто шантажировать Рианну: рассказать супруге Стрейна всю правду — тогда вся карьера курсантки Дженельтон рухнет.

Челюсти сжимаются. Я отворачиваюсь от Алекса и упираюсь взглядом в стол.

— Значит… шантаж. Прекрасно.

Отхожу от стола. Медленно. Сдерживая рывок.

Сжимаю кулак так, что хрустит сустав.

— Если Аурелия полезла в это дерьмо, — делаю паузу, — она сама выбрала последствия.

И тогда сходится всё. И ненависть Дирсти. И её жалкие попытки меня задеть.

Потому что всё это время она под давлением своей сестры. С того самого дня, как пробудилась способность иммерсировать. С того дня, как я перевёл её в красную зону. С того самого…

Я сглатываю, вспоминая, как нёс её обнажённой с полигона.

Аурелия решила убрать её.

Пазл сложился. И мне это не нравится.

В дверь раздаётся стук.

Сжимаю кулаки и поворачиваюсь к Алексу, давая понять, что разговор будет камерный.

Он проходит к двери и открывает её, обходительно позволяя пройти даме в кабинет.

Я направляюсь к рабочему столу, пока Лебланд делает шаг за порог.

Опускаюсь в кресло и смотрю на неё.

Долго. Пристально. Не спеша.

— Я рада, что ты вернулся из штаба, — произносит она, сохраняя безупречное спокойствие.

И вся она была безупречна — от кончиков чёрных шёлковых волос до кончиков блестяще начищенных сапог. Пряжка ремня сверкает в дневном свете, как и знаки авангарда на её точёных плечах — они были похожи на созвездия, пробившиеся сквозь абсолютно чёрное небо.

Невозможно прочесть в её взгляде — холодных синих, как море во время шторма — ничего.

Красивая и холодная.

Дирсти была штормовым ветром в его парусах — непредсказуемая, дерзкая, наполняющая движение риском.

Аурелия — твёрдая и неприступная, и я всё ещё не понимал способна ли она укрыть корабль и стать той надёжной гаванью или нет.

Дирсти совсем не такая: она как открытая книга для эмоций, но её поведение — тайна, не поддающаяся никакой логике.

Аурелия ожидает, не смеет приблизиться, и мне это нравилось: она чётко понимала и чувствовала, когда можно сократить дистанцию, а где это рискованно. Тактика, выдержка, холодность.

Я считал это достоинством.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Догадываюсь, — качает головой и отводит взгляд с лёгкой горькой усмешкой. — Из-за Франчески?

— Неверно.

Тёмная бровь Аурелии приподнимается.

Я поднимаюсь и обхожу стол, вставая напротив той, с которой была совсем недавно помолвка. И сейчас ободок серебряного кольца холодит кожу, почти обжигая.

— На стрельбище были применены запрещённые боевые атаки. Есть пострадавший курсант. Ты была старшей на линии. Говори.

— Рэммел, я…

— По уставу.

— Да, майор, извините, — поправляет тут же. — Инцидент случился, это правда. Франческа… я не знаю, кто ей помог. Она всё спланировала, я даже не поняла это сразу.

— К сути.

— Она бесчестно подставила меня.

Я не отвечаю. Просто смотрю.

— Всем известно, что она метит на моё место, она даже ревнует меня к отцу. Я её понимаю, понимала: вырасти без любви, ласки и поддержки — ей тяжело. Я долго её поддерживала и старалась найти с ней общий язык. Но она стала делать просто немыслимые глупости.

— Факты Аурелия, я их не вижу.

— Да, конечно. Начиная с того момента, как разгромила женский туалет, чтобы обвинить в этом меня, что её подставили таким образом. Потом эта дурацкая иммерсия — вы ведь не подумали, что это её магия? — неловко опускает взгляд.

— Ты нарушила регламент?

— Я хотела доложить, но вас вызвали в штаб…

— Ты выбрала удобный момент.

Аурелия замирает.

— Я не хотела говорить, но Франческа пришла ко мне вся в слезах и отчаянии, что ей нужно продержаться в красной зоне, что это для неё шанс. Я поделилась с ней магией. Это была полностью моя ошибка. Я ведь не знала, как она собиралась это использовать…

— Ради чего?

— Денег и моего места.

Я делаю паузу. Холодную и тяжёлую.

— Ты обвиняешь её слишком спокойно, как будто готовилась.

— Вы мне не верите?

— Я тебя проверяю.

Отворачиваюсь, беру со стола перчатки и медленно надеваю одну.

— Ты здесь не как моя невеста. Ты здесь как будущий офицер.

— Вот, — она вдруг протягивает свёрток бумаги. — Думаю, это поможет вам всё понять, майор. Это листы из её дневника.

Поднимаю взгляд.

— Хороший ход. Если всё так как ты говоришь, я наведу порядок. Если ты что-то скрываешь, то тогда ты только что дала мне повод заняться тобой.

Беру свёрток.

— Свободна. Пока.

Аурелия делает шаг назад.

— Майор, когда мы ещё сможем поговорить? — взгляд прямой и глубокий.

— Я скажу.

— Есть, — отдаёт честь и выходит.

Я остаюсь с уликами в руках.

И впервые чувствую не злость, а холодное, неприятное сомнение.