7

Франческа Лебланд

Два дня я пребываю в медблоке.

Кройцер не отходит от меня ни на шаг, сканирует, делает целительные компрессы, и уже на третий день на коже остаются лишь незначительные следы от болевой фиксации.

А ещё она была очень вежлива и внимательно заходила в палату и утром, и вечером. Вела чёткий режим. Мне даже думать не хочется, кто именно повлиял на такое усердие.

— Уже завтра вы можете приступить к занятиям, — говорит она, — целительные компрессы дают быстрые результаты.

— Наверное, это очень дорогое лечение? — невзначай интересуюсь я.

— Очень, — отвечает. — Майор Морстейн распорядился. Он интересуется вами каждый день, утром и вечером.

Молчание.

— Так, на сегодня всё. Завтра я жду вас в кабинете чтобы написать выписку.

— Спасибо, — отвечаю я и сажусь на койке.

Кройцер покидает палату, а я остаюсь в тиши и полной растерянности.

И всё равно от слов “утром и вечером” в груди становится слишком тепло и слишком больно одновременно.

…И распорядился лечением.

Происходит явно что-то выходящее за рамки.

А ещё я до сих пор не знаю, добился ли главнокомандующий правды от своей невесты или решил всё закрыть.

Нужно это выяснить. Мэйрин приходила, но рассказывала, что в Академии всё тихо. Только пару раз слышала разговоры в женском туалете: слухи зелёных мундиров — “Эта приютская такая растяпа, что сама себя ранила ранжетом, а Аурелия её как всегда спасла”.

Неудивительно, что источник — сама Аурелия. Она умела управлять вниманием целых групп.

А Морстейн так внимателен, потому что просто заглаживает вину. Это не забота. Это контроль под видом вежливости.

Я беру квадратную конфету в блестящей обёртке со вкусом вишни в ликёре.

Разворачиваю и надкусываю.

Он даже конфеты подбирает так же, как и всё остальное — не сердцем, а по инструкции.

Дорого, строго, правильно, то, что должно сработать безукоризненно. Как и он сам. Обёртка красива и аккуратна, а начинка — жжёт и горчит.

Думает, если отправит сладости — всё исчезнет? Как будто вкус вишни может стереть вину.

— Ешьте свои конфеты сами, майор, — отодвигаю коробку.

Если он выбирает Аурелию, значит, мне здесь не место. Уверена, он сделал вывод именно такой.

Я даже могу войти в его положение и понять вынужденные мотивы. Но это не делает их менее болезненными для меня. И несправедливыми.

Горло сжимается, будто я проглотила горькое лекарство.

Я бы предпочла, чтобы он не выбирал её.

Да, чёрт, мне больно, и я не железная. Хотя не должно быть, не должно!

Со злостью поднимаюсь с койки и прохожу к окну.

Туман рассеялся, являя чистое небо с заходящим солнцем. Яркий диск обжигает глаза. Красиво, но невыносимо.

Я разворачиваюсь и прохожу к тумбочке, где лежит мой накопитель. А там — ценная информация.

Изучил ли её Рэммел Морстейн?

Нет. Вряд ли ему это нужно теперь.

Но надеяться, что он перестанет меня контролировать — глупо.

Если я хочу выйти из-под его взгляда, мне придётся понять, как начать его опережать.

Аурелия дала мне три дня, чтобы я вернулась в Зелёную зону. Она не оставит это так просто. Значит, мне нужно немедленно снять этот проклятый ограничивающий контур.

А снять его может только он.

Я сжимаю кулаки. Нужно сейчас же пойти к нему и потребовать это. Сказать Кройцер, что мне нужно срочно к майору, предлог — любой. В конце концов пусть проверит, что я в состоянии себя контролировать, если он этого так опасается.

Я буквально достигаю двери и берусь за ручку, чтобы раскрыть её, как с той стороны кто-то резко открывает её первым. Я успеваю только отпрянуть, чтобы не получить деревянным полотном по лбу.

В палату вдруг заходит дежурная.

— Курсант Лебланд, — поднимает на меня испуганный взгляд, не ожидая увидеть меня у порога. — Вас вызывает к себе главнокомандующий.

Сердце твердеет до раскалённого камня, а потом срывается куда-то в пропасть, разгоняя по венам жар. Это было так неожиданно, что я просто молчу.

— Офицер Валькройцер в курсе. Вы можете покинуть медблок на время.

— Хорошо.

Дежурная уходит.

Стою несколько секунд, слыша своё напряжённое дыхание, и, развернувшись, бросаюсь к шкафу, где висит моя красная форма. В этот раз мне выдали всё: тапочки, пижаму, комплект повседневной одежды и даже халат для похода в душ — разумеется, всё с щедрого плеча ректора.

Быстро заплетаю волосы в нетугую косу. Застёгиваю пуговицы рубашки, смотрясь в зеркало.

На этот раз я не буду молчать. Скажу всё, что думаю…

Или услышу то, чего боюсь.

До главного штаба Академии КАВИ иду как к себе домой.

Охранники уже меня знают и не обращают, на появление курсанта в столь поздний час, внимания.

Я задерживаюсь на пороге, чтобы вдохнуть побольше свежего весеннего воздуха.

В штабе же было строго, сухо и тихо. Возможно, все уже разошлись с рабочих мест, и только Рэммел Морстейн отчего-то решил позвать курсантку на ковёр.

Или это действительно что-то важное, или…

Спотыкаюсь о свою мысль. В желудке как-то неприятно сдавливает.

Собравшись с духом, я вхожу в приёмную, где мне сразу дали понять, что ректор ждёт.

Меня охватывает неприятная дрожь, выработанная за эти месяцы, когда я вхожу в его апартаменты. Тело в этот момент живёт своей жизнью: волнение гуляет по груди, живот напряжён. Но голову я оставляю совершенно холодной.

Шагаю через порог и оказываюсь в уже до боли знакомом пространстве, с плотным воздухом и тёмной драконьей аурой разбавленной его парфюмом.

— Заходи, не стой в дверях, — слышится грудной голос, едва я успела сделать салют.

И уже это сломало все ожидания, которые я строила. Где придирки, одёргивания, недовольный тон, в конце концов, морозный взгляд серых глаз? И всё-таки внутри что-то отзывается на этот голос, то что я стараюсь давить изо всех сил.

Рэммел Морстейн сидел за своим шикарным письменным столом из тёмного полированного дерева, при всём своём безупречном параде: чёрный китель, белоснежная рубашка, гладкий чёрный галстук, ордена и военные нашивки — ему всегда к лицу.

Я приближаюсь, как мне было велено, два строевых шага и вытягиваюсь по струнке. Лицо невозмутимо, я хорошо этому натренировалась.

Морстейн откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла.

Оценивающий, внимательный взгляд проходит по мне, как по плацу перед проверкой. И вместе с тем, было в нём что-то, личное, то, что возникает, когда мы наедине.

Горло давит.

Я шла сюда с одной мыслью — чтобы сказать: снять контур. И только открываю рот, как он меня перебивает:

— Выглядишь лучше, — замечает. — Как себя чувствуешь?

Сегодня безоблачно, майор вы перегрелись на солнце?

Он смотрит так, будто отмечает не только отсутствие ран, но и то, как на мне сидит форма. А точнее, что под ней, хотя что под ней он уже лицезрел и не единожды.

Неуместные мысли обжигают стыдом.

Я сжимаю губы, заставляя себя не убегать взглядом.

— Достаточно, чтобы… — начинаю я и тут же запинаюсь. Чтобы наконец потребовать, что я имею право на свободу.

Он смотрит слишком внимательно. Не как на подчинённую, на рядового курсанта. Как будто оценивает не состояние, а глубже, гораздо глубже. И это путает мысли, делает речь вязкой.

Я на миг опускаю взгляд, не выдерживая этого давления.

— Лучше, — выдыхаю.

И тут же злюсь на себя. Я ведь не за этим сюда пришла, чтобы отвечать на его личные вопросы.

— Майор… — снова поднимаю голову, собираясь продолжить.

Хочу сказать, но он уже встаёт из-за стола.

А я не знаю, куда себя деть: развернуться и бежать — дурацкая привычка! Я должна стоять.

Он поправляет воротник рубашки, с которым и так было всё в порядке, и смотрит на часы.

— Скоро ужин, — вдруг говорит он, приближаясь, и, кажется, не собирается останавливаться.

Я замираю, когда дракон оказывается в такой близости, что я внутренне дёргаюсь, чувствуя волну давления и дорогой стойкий запах древесины и морской свежести, мгновенно делающий моё тело тяжёлым и слишком чувствующим тесный контакт с ним.

Пока я собираюсь с мыслями, Морстейн проходит к двери, открыв её, даёт кому-то знак и, возвращается.

— Скоро ужин, и ты ещё ничего не ела.

Мне известно, что ему докладывает всё Кройцер, но честно не до такой степени.

— Спасибо, — произношу, оторопев вконец, — я наелась вашими конфетами.

— И всё-таки предлагаю поужинать.

И прежде чем возразить, он опережает меня:

— Считай, что это приказ, Франческа Дирсти.

Я смыкаю губы на замок. В его голосе нет ни капли угрозы и холода, и это почему-то сбивает меня сильнее, чем грубость.

— Можете выписать мне штрафной жетон, но я не соглашусь на ужин с вами, майор. И вы не заставите меня это сделать.

Разум кричит, что я сейчас снова ступила на тонкий лёд его терпения. Сердце совершает десять ударов в секунду, дыхание сбивается, и воздух заметно становится тяжелее, а взгляд Морстейна — опаснее.

— Если это всё, то я пойду, — я разворачиваюсь, на самом деле хочу сбежать, потому что всё это — его внимание, его взгляд и предложения — слишком непонятны для меня. И пусть буду себя корить, потом, но это перебор.

Горячее сильное кольцо захвата на моём запястье было внезапно резким. Его пальцы сжимаются так, что я невольно делаю вдох, от ощущения жесткой власти, которое слишком остро чувствуется нежной кожей. И моё тело безропотно и предательски поддаётся назад.

— Я могу заплатить, — предлагает вдруг он. — За ужин со мной разумеется.

В его голосе появляется низкая нота, от которой внутри всё неприятно сжимается, есть у него отвратительная черта — думать что может если не взять приказом, то купить.

— Вы правда считаете, что я соглашусь за деньги, отужинать с вами, конечно?

— Не думаю, — его зрачки скользят по моему лицу, а между тёмных бровей становится глубже хмурая складка, такая появляется тогда, когда дракон решает сложную загадку.

— Хорошо. У тебя есть возможность что-то попросить взамен.

Сегодня точно странный день, мне так и хочется потрогать его лоб. Я колеблюсь, я ведь могу действительно попросить, например…

— Я поужинаю с вами. Если вы… снимете контур. Навсегда.

Морстейн не двигается, но и руку мою не выпускает, и всё моё внимание сейчас было на том, какие горячие у дракона пальцы — просто огненные. Да он правда перегрет.

— Не наглейте, курсант Дирсти. Всё будет зависеть от…, — взгляд опускается на мою нижнюю часть лица, и задерживаются на губах, задерживается там дольше, чем допустимо, и от этого внутри всё обрывается, будто я перестаю понимать, что именно он сейчас оценивает.

Кровь в венах густеет и приливает к губам.

— Как поведёт себя твоя иммерсия, — заканчивает он.

Значит, майор, вы согласны, действительно согласны снять с меня контур? Даже не верится.

— Она поведёт себя совершенно безупречно, можете не переживать, — уверяю я.

Он спокойно ухмыляется, видимо, как всегда, услышав в моих словах самоуверенность приютской.

Я резко дёргаю рукой, чтобы вырваться из его захвата.

На запястье всё равно остаётся отпечаток его тепла и сильных пальцев. Злюсь на собственную реакцию, я должна быть равнодушной, но не могу.

Он усмехается уголком рта — коротко, без веселья. Так реагируют не на дерзость, а на предсказуемость. И я не понимаю, почему он такой спокойный? Что-то здесь не так. Но потом понимаю — он спокоен потому что контролирует ситуацию полностью.

— Тогда, проходи, — указывает на дверь в гостиную.

Я поворачиваюсь в двери, открывающие глубины кабинета. Миг сомнения охватывает, но я отбрасываю его в сторону. Мне нужно снять контур — это самое главное.

Морстейн не касается меня снова — но идёт следом так близко, двигаясь бесшумно, выверенно как на плацу или на охоте, что я кожей чувствую его присутствие за спиной.

Апартаменты — не кабинет. Не служебное помещение. Здесь слишком… лично. Тепло. Закрыто. Здесь его территория.

Пахнет кожей, тёплым деревом и чем-то пряным, мужским, тяжёлым. Воздух гуще, чем в служебных помещениях.

Я могла бы опустить глаза. Но не делаю этого. Я здесь не гостья, а по делу.

Я цепляюсь взглядом за детали — диваны, столик, растения — лишь бы не смотреть на него.

Интересно, Аурелия здесь была?

Мысль вспыхивает и почему-то неприятно жжёт.

На стене — портрет Морстейна. Парадный мундир. Орденская сталь. Холодный взгляд.

Тогда он был мечтой. Сейчас — объектом моей тотальной ненависти к нему в частности и к чистокровным в целом.

Этот портрет печатался везде, где только мог в Академии, один единственный. Та фотография, которую я безжалостно уничтожила копия этого портрета. А ведь недавно я клала её под подушку и мечтала о встрече, а сейчас я в его пространстве и он рядом. И мне совсем это не нравится.

И вдруг остро ощущаю как стоит он позади. Живой. Опаснее портрета.

Шаг и он оказывается рядом — слишком тихо для такого крупного мужчины. Я не слышала ни шага, ни движения только давление ауры.

— Смелее, — говорит негромко.

Кожа покрывается мурашками, от этого бархатного баритона. Игнорирую это и подчиняюсь считая это как формальность.

Сажусь на край дивана. Намеренно выравниваю спину. Если он хочет видеть слабость — пусть разочаруется.

Фуражку снимаю и кладу на коленях. Здесь я чувствую себя не так уверенно и безопасно, как в кабинете, но не собираюсь этого показывать.

Он садится напротив и смотрит так, словно расстояния между нами нет.

Он не торопится и что-то явно задумал.

Я же стараюсь не думать о дискомфорте, который всё же с запозданием возникает: вся эта роскошь вокруг, приватное пространство и наличие одного очень странного и сильного дракона с потемневшими серыми глазами крайне вне зоны моих правил безопасности.

Мы молчим.

Рэммел явно о чём-то думает, и не просто думает, а оценивает меня как задачу, взвешивая риск, принимая решения, а потом откидывается на спинку дивана, положив на него локоть. Максимально расслабляясь, смотрит мне в глаза, потому на мою форму, снова в глаза, следом на губы, задерживается на долю секунды дольше, фиксируя свое внимание только на них.

— Покажи руки, — вдруг произносит он.

Задерживаю дыхание.

— Майор, с моими руками всё в порядке.

— Я не повторяю распоряжения, Дирсти.

Убираю в сторону фуражку и вздёрнув вверх рукава, показываю свои кисти рук.

— Смотрите, — говорю ровно.

На них, раны зажили быстрее всего. Благодарить ли его за предоставленное лечение или обвинять в их причине возникновения — пока не решила.

Брови Морстейна хмурятся, как будто его не устраивает не состояние ран, а сам факт, что они были, как на допущенный просчёт.

Решив, что достаточно, я убираю руку и возвращаю фуражку на своё законное место.

— Теперь грудь.

Сердце мгновенно разрывается тревожным набатом.

— Вы решили устроить мне осмотр? Для этого есть лекарь.

— Я хочу посмотреть сам.

Замираю, чуть сжимая пронявшие странной дрожью пальцы.

— Мне, кажется, это лишнее, майор.

Тишина.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд опасно внимательно.

А потом вдруг подаётся вперёд и вместо приказа убирает фуражку спокойно, демонстративно аккуратно, как снимают формальность перед разговором без свидетелей.

Воздух между нами исчезает и я прекращаю дышать.

— Мне нужно убедиться. Это для твоей же безопасности.

Он касается только ткани. Ни на миллиметр ближе, чем позволяет устав, и это пугает сильнее прикосновения к коже, держа тонкую и хрупкую как лед границу между запретами и вседозволенностью.

— И моего спокойствия, приютская, — добавляет он хрипло.