Глава 24

Яблок было и правда очень много. Сушить и варить варенье из них – единственный метод, которым пользовались в России этого времени. Но варенье было доступно лишь единицам: сахар сейчас очень дорог и доступен немногим. Повидло я ненавидела с детства, поскольку оно из сладостей было самым доступным, а уж эти пирожки, жаренные в масле, которыми пахло на всех улицах от булочных и кондитерских… Узнать о желатине мне было неоткуда. И что-то подсказывало, что производство этого продукта еще не начато. А я не химик и правильно изготовить его из костей, а уж тем более из водорослей, не смогу. Зато сахар можно купить из богатств, куча которых лежит у меня дома на “чёрный день”. Сладости я любила. Чего уж там, я жизни не видела без десерта. Если не хватало денег на пирожные, домашнее безе, шарлотку или бисквитный торт, я могла испечь не хуже кондитера. Пропиток тоже знала массу, особенно любила с кофе. На момент, когда я ехала из деревни, в голове роились новые и новые идеи.  И потом, дома, несколько дней я думала об одном: «как сберечь яблоки?». Украшения Аллы намекали, что на сахар нам хватит. Да, часть люди могут высушить, но даже если запалят все печи вместе с печами в усадьбе, урожай не спасти. Бабуля упомянула, что лежат они не больше месяца, а потом дружно чернеют и отдают Богу душу. Варенье кусочками подразумевает добавление воды, и вопрос с хранением тоже встанет остро. А вот повидло, которое максимум может засахариться и которое можно реанимировать новой варкой, представлялось мне как выход. Значит, надо варить повидло. Через неделю, когда Кузьма забеспокоился о моем состоянии, я вынырнула из раздумий и объявила: – Мы будем варить повидло. Много повидла, но не просто, а станем протирать его через сито, избавляться после варки от кожуры! – сказала я это вроде сама себе, как вывод из всего, о чем долго соображала. Но услышали меня все: Кузя, Мария и Алёна, раскладывающая по тарелкам рыбу. – Повидло? А сахар? – задала разумный вопрос повариха. – Купим сахар. Завтра мы с Тимофеем едем в город. Ты, Алёна, тоже поедешь… – А как же вы… обратно? Сахар куда грузить? – задала женщина вполне обоснованный вопрос. – Телегу ещё надо отправить. Можно даже до нашего отъезда. Пока мы продадим всё барахло… – Матушка, барыня, не торопись. Неужто и правда все свои украшения продадите? И приборы? Как их прежняя барыня любила! Они же еще до Наполеона были! – захныкала Алёна. – Значит, подороже встанут. Не хнычь. У нас скоро от рыбы жабры вырастут, а ты всё по серебру страдаешь! И как это Харитоновы их не продали? Не успели или сами хотели из музейного экспоната есть? – Сами они ели ими, матушка. А Ульяна все мечтала гостей назвать, чтобы ей завидовали, – прошептала повариха, словно Ульяна стояла за дверью. – Ну, сейчас им баланду хлебать и руками сойдёт, – ответила я и, подумав, добавила: – Решено, утром едем. Пусть Тимофей готовит коляску и телегу. В деревню кого-нибудь отправьте, прикажите яблоки все собирать и на телеге везти к нам. Только сильно навалом не надо, чтобы не помялись. Иначе они через неделю пропадут. А посуда медная есть? Большие тазы нужны! – Есть пара, в которых старая барыня повидлу варила, – подумав, ответила Алена. – Значит, еще купим. Сколько на печи и плитах можно одновременно варить? – уточнила я. – В усадьбе? – уточнила Мария. – Да, в усадьбе. – Четыре таза можно, точно! – уверила меня Алёна и покачала головой так, словно я задумала что-то крамольное. Всю ночь я продумала, осуждала себя за торопливость, а потом оправдывала: ведь яблоки не вечные. И только в момент, когда засыпала под утро, пришла мысль, что на худой конец часть повидла можно и продать. Выехали затемно. Я проспала половину пути, уткнувшись в подмышку Алёны, и проснулась, укрытая с носом меховой полостью. – Ужо скоро город, Алла Кузьминишна, – услышав моё барахтанье, сообщил Тимофей. – Телега где остановится? – сонно спросила я, понимая, что обратно нам придётся ехать в ночь. – На постоялом дворе. Мы сейчас тоже туда прибудем, – сообщил Тимофей. – Сначала на рынок. Надо продать шубы и платья. А потом договориться про сахар там же. Нас отвезёшь в лавку, где серебро и украшения принимают. – Барыня, может, не надо украшения-то? – горевала, как о своих, моя спутница. – Вопрос закрыт, Алёна. Мне по балам не ходить. Нам бы год продержатся. А на оставшиеся деньги, может, земель сколько выкупим, что проданы были. Дмитрий Михайлович говорил, что признать продажу недействительной он не сможет, а вот предоставить право выкупа обратно, коли сами захотим, обещает. – Земли хорошие купила Ленская. И удобны они для нас, и возделаны хорошо, и высыхают по весне рано. – Обозлится на меня, поди, – предположила я. – Дак уже! – хмыкнул Тимофей. – Не поняла! Чем я её оскорбила? Разговора про выкуп еще не было. Жду от Дмитрия Михайловича бумаги. Он написал уже и обещал почтой прислать. – Дык шибко вы обидели, говорят, Марию Петровну! – Марию? Так это та самая… к которой меня в гости возили? – я вспыхнула, как хворост от огня. – Она самая. Слуги болтают ейные, – подтвердил Тимофей. – Так она ещё и земли наши выкупала за бесценок?! Не чувствовала я себя виноватой в том скандале. А сейчас и вовсе обидно, что мало сказала. Если бы я тогда про земли знала! – внутри клокотало и жгло от обиды. Конечно, она оттого и глаза закрывала на происходящее: выгодно было. Алёна поила меня чаем на постоялом дворе, куда я запретила изначально ехать. Эти двое решили, что с дороги голодной я свалюсь от переживаний, и привезли меня прямо к дверям харчевни . Тимофей костерил сам себя на чём свет стоит, мол, зря рассказал про соседку. Рынок мы застали перед закрытием. Пока Тимофея отправили в продуктовые ряды искать сахар и договариваться о цене, сами пошли к скупщикам. Самым страшным для меня было то, что я не знала цен. Для того мне спутница и была нужна. Тимофей говорил, что закупаться продуктами всегда брал именно её – хорошо торговалась, знала, что почём. Пуд сахара стоил один рубль восемьдесят копеек. Зная о пудовой гире, помнила, что это где-то шестнадцать килограмм. Но здесь за эти деньги можно было купить воз соломы, небольшой бочонок хорошей соленой рыбы или фунт табака среднего качества. В небольшом «англицком», как выразился Тимофей, магазине столовое серебро продавали по сто сорок рублей за фунт. И пока я не взяла в руки эту самую гирю весом в фунт, не узнала, что это меньше полкило! Серебро наше было начищено так, что зайчики скакали по витрине, когда седоусый джентльмен рассматривал на подносах и вилках оттиски пробы. – О! Мадам, это французское серебро! Вы можете заложить его пока. Не продавать! Еще сотня лет, и цена этих изделий взлетит выше небес. Да и у меня, буду честен, сейчас нет столько денег, чтобы выкупить его у вас! – он поднял на меня полные горечи глаза цвета коньяка. – Вы так думаете? – зачем-то спросила я и посмотрела на Алёну. – Старая барыня говорила, что этот сервиз прокормит пять лет, – снова затянула свою мантру Алена. – Это совершенно точно! – услышав нытье кухарки, подтвердил продавец, который был здесь и скупщиком, коли приносили что-то важное. – Вам выгодно получить его за меньшие деньги именно залогом, уважаемый. Если я за ним не приду, то вы будете в знатном наваре. Поэтому озвучьте, за сколько вы купили бы его безвозвратно, – заявила я. – Пятьсот рублей, не больше, – долго собирая губы в нужную форму, ответил продавец. – Значит, он стоит все восемьсот, а то и тысячу, правильно? – я была иногда хамкой, но не нахалкой. А вот сейчас я совершенно точно понимала разницу между этими двумя понятиями и вела себя нахально, поскольку точно не могла знать ничего. – Не-ет, мадам. Лет через пять, где-то в Петербурге, вы продадите его за тысячу, это совершенно точно. Могу уверить: если объявите о его продаже, покупатели сами поднимут цены. И я с радостью помогу вам в этом. Но не сейчас и не в Николаевске! – теперь он говорил правду. – Хорошо, тогда я согласна заложить серебро. За триста рублей. И не копейкой меньше! – в тот момент я была уверена, что серебра больше не увижу. Никогда.