Глава 4

Опомнившись, я поняла, что мой новоявленный командир в коротких штанишках вот-вот вернётся. Промедление смерти подобно, как говаривал мой первый начальник, а в моем положении тем более. Я вскочила и, как заправский солдат, в два счёта заправила свою лежанку и вторую мальчишечью. Дальше – ревизия гардероба. Шкаф скрипнул, как несмазанная телега, и явил мне… сокровище. На деревянной вешалке висело платье. Да не простое, а будто из костюмерной исторического фильма. Лиф такой тугой, что дышать в нём, поди, можно было только через раз. Ряд мелких, как горошины, пуговиц на груди. А юбка! В ней можно было спрятать контрабанду средних размеров. Здесь же, на полке, обнаружился апофеоз инженерии неизвестного мне века – панталоны. Белые, на завязочках. Я подняла их на вытянутой руке, словно дохлую крысу за хвост. – Тьфу ты, нечистая сила, – вырвалось у меня. – И как в этом… передвигаться? Это ж надо умудриться не запутаться. Значит, меня нынче принимают в парашютные войска? И тут меня осенило окончательно и бесповоротно. Платье из музея. Панталоны из дурного анекдота. Я обвела взглядом комнату: ни одной розетки, ни одного выключателя, ни кусочка пластика. Все из дерева, металла и ткани. Атмосфера была не просто несовременной. Она была досовременной. Так, без паники. Я нашла на комоде грубый деревянный гребень, кое-как расчесала непривычно вьющиеся густые волосы и заплела их в тугую косу, уложив на затылке. Стало как-то собраннее. На столе под чистым полотенцем лежал тот самый хлеб. Теплый, с хрустящей корочкой. Ноздри затрепетали, и желудок издал такой громкий и требовательный звук, что я сама от него вздрогнула. Но есть в грязи я не привыкла. Да и хозяина ещё нет. Я хоть и мать, но не ехидна и должна проследить, чтобы наследник нашей норы поел. Босая нога наткнулась на какой-то сор на полу, и я поморщилась. Нашла в углу ведро с водой, плеснула на доски, чтобы не поднимать пыль. Обнаружив за дверью веник, быстро смела мусор в кучку и, собрав, бросила на дотлевающие в печи угли. Единственное окно в этой хибарке было заляпано так, будто его мыли последний раз при царе Горохе, но сейчас на него сил уже не было. Сначала разведка. У двери я нашла пару мягких суконных тапочек, которые пришлись впору. Сунула в них ноги и, затаив дыхание, потянула тяжёлую деревянную дверь на себя. За дверью оказалось небольшое крыльцо с парой простых деревянных кресел. Воздух был свежим и сладким, пахло цветами. Я шагнула вперед и замерла. Прямо перед домом раскинулся вишневый сад, весь в белом кружеве только-только начавших распускаться цветов. А за деревьями в лёгкой утренней дымке стоял он. Дом. Не дом – дворец! Три этажа с белыми колоннами, с огромными окнами, какие я видела только на картинках усадеб девятнадцатого века. Я ахнула, невольно прикрыв рот ладонью. Так вот, значит, в какой я оказалась… глуши. – О! Ты и оделась уже. Чего стряслось-то, матушка? Куда ехать надо? – голос, раздавшийся из-за пышного куста сирени, заставил меня вздрогнуть. Я как раз пыталась оценить масштаб усадьбы и прикинуть, сколько соток занимает этот, без сомнения, барский сад. Мысли о том, что я – живой экспонат в каком-то навороченном историческом парке развлечений, казались все более убедительными. Из-за куста вынырнул мальчишка. В одной руке за спиной у него явно был какой-то груз, а на лице – смесь удивления и настороженности. Мой вид, очевидно, не вписывался в его привычную картину мира. – Ты совсем пришел или ещё куда собираешься? – пропустив мимо ушей его подколку, спросила я тоном, которым обычно начинала допрос. – Завтракать будем или разговоры разговаривать? Мальчишка хмыкнул и с важным видом вытащил из-за спины мешок. – Всё здесь, айда. Сегодня Бог послал масла и яиц. Аж почти дюжину! – гордо объявил он и, шлепая босыми пятками, прошмыгнул в открытую дверь. Я вошла следом и чуть не запнулась о вставшего колом прямо на пороге мальчика. Он стоял, прижав к груди свой драгоценный мешок, и смотрел на нашу каморку так, будто в ней поселился как минимум ангел небесный с отрядом клининговой службы. – Это что, у нас вроде как порядок? – он даже не говорил. Он шептал, словно боялся спугнуть видение. – Вроде как, – подтвердила я, подталкивая его внутрь. – Что смогла – сделала. Окна бы ещё помыть. Ты мне лучше скажи, рукодельник, вы здесь всегда жили? – я прошла к столу, давая ему время переварить шок. А он переваривал. Стоял, хлопал своими огромными синими глазищами и шмыгал носом так, словно вот-вот собирался разрыдаться. Не то от счастья, не то от ужаса перемен. Я вздохнула. Кажется, прошлая хозяйка этого тела была ещё той… неряхой. Что ж, тем проще будет установить новые порядки. Я молча ждала, когда у мальчишки закончится загрузка новой операционной системы. – Давай, рассказывай, откуда снедь? – спросила я, решив, что лучшая тактика сейчас – это нападение. Или в данном случае дружелюбный допрос, чтобы разрядить обстановку, которая наэлектризовалась до состояния грозовой тучи. Мальчишка сжал свой мешок так, будто в нем лежала не провизия на завтрак, а как минимум корона Российской империи. Он вскинул на меня свои огромные глаза, в которых плескалась такая смесь недоверия и страха, что мне стало не по себе. – Кто это «вы»? – тихо спросил он. Я моргнула. Присела за стол, свела брови на переносице, прокручивая в голове наш короткий диалог. Он тоже опустился на табурет напротив, готовый, казалось, сорваться с места в любой момент. – Ты про что вообще? – уточнила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Ты спросила… всегда ли «вы» здесь жили? – почти по слогам произнес малец, и я поняла, какой ляпсус допустила. Для него, одинокого мальчишки с больной матерью, это «вы» прозвучало как появление кого-то третьего. Невидимого и, возможно, опасного. – А… вот оно что, – я шумно выдохнула, пытаясь изобразить на лице озарение, а не панику. – Да знаешь… сегодня проснулась и что-то с головой у меня… – Ну, знамо дело, – неожиданно серьезно кивнул он. – Три дня лежала и не ела ничего. А потом и пить отказалась, мол, на тот свет пора, – он старался бодриться, но голос его предательски дрогнул на последнем слове, и в нем прорвался такой надрыв, что у меня внутри все похолодело. Я замерла, пытаясь представить картину его глазами. Мать, единственный родной человек, лежит пластом и объявляет о своем скором уходе. А он, совсем ещё ребенок, не плачет, не бьётся в истерике, а бежит добывать яйца, печёт хлеб… Откуда в этом крохотном тельце столько взрослой стойкости? Вся моя милицейская закалка и профессиональный цинизм дали трещину. Передо мной сидел не просто мальчик. Передо мной сидел маленький уставший мужичок, который выдюжил там, где сломался бы и взрослый. – Вот, наверное, мозг немного от голода и потёк у меня, милый, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно мягче и теплее. – Что-то помню, а что-то будто туманом заволокло. Давай-ка я яишенку пожарю, пока угли в печи не остыли, – я бодро соскочила с табурета, решив делом доказать свои новые жизнеутверждающие намерения. Но мальчишка не сдвинулся с места. Наоборот, он ещё сильнее прижал к груди свой мешок и уставился на меня так, будто я предложила не завтрак приготовить, а сплясать на столе канкан. – Чего? – не выдержала я его взгляда. – Ты же не умеешь, матушка, – прошептал он, и голос его становился все тоньше и тоньше, почти писком. – Ты и печи, как дьявола, боишься, – он смотрел на меня с неподдельным ужасом. И я поняла. Умирающая, отрешенная мать его не сломала. Он к ней привык, он с ней справлялся. А вот я – бодрая, деятельная, предлагающая приготовить завтрак, была для него чем-то новым и совершенно непонятным. И, судя по всему, гораздо более страшным. Ну что ж, Алла Кузьминична, поздравляю с первым провалом на новом месте. Дурья твоя башка. Раскололась, как первоходок! Мальчик, похоже, решил, что самому это сделать всё же безопаснее, чем доверять миссию мне. Он встал и, небрежно толкнув меня плечом, (ну, или мне так показалось), направился к печи. Из-под загнетки он выудил здоровенную чугунную сковороду. Из мешка извлек сверток. Развернул, и моему взору предстал круглый, отёкший жёлтый колобок масла, покрытый испариной. Настоящее, домашнее, источающее такой аромат, что в моем новом желудке заурчало с небывалой силой. Рукой он щедро отхватил кусок и ловко размазал по сковороде. Следом началось действо под названием «Мастер-класс по разбиванию яиц». Шесть ударов о край сковороды. И вот уже сковорода с будущей яичницей скользнула внутрь печи, до этого прикрытой заслонкой. Я наблюдала молча, подглядывая тайком. А так делала вид, что увлеченно разглядываю свои ногти. К слову, они были на удивление ровными и аккуратно подстриженными. В отличие от мальчишеских. Ноги его были в пыли. Что на ногах, что на руках, ногти грязные, а по форме будто обкусанные. – Хлеб порежешь? – он с опаской протянул мне нож. Видимо, проверка на профпригодность продолжалась. Или он просто боялся дать мне в руки что-то, чем можно было бы натворить бед покруче, чем испорченная яичница. – Порежу, командир. Это мы можем, – я изобразила на лице самую обаятельную из своих милицейских улыбок. Пусть лучше думает, что у матери крышечку сорвало от голода, чем её подменили на шпиона. Моя задача сейчас – завоевать доверие этого мелкого, но явно очень самостоятельного человека. Он косился, не отрывая взгляда, пока я ловко орудовала ножом. От круглого, размером, наверное, с большую пиццу, ситника я отваливала толстые, исходящие паром, щедрые ломти. А что? Мы же после голодовки, надо наедаться впрок! Да и казалось мне, что одна этот каравай съем сейчас, обмакивая в жидкий, оранжевый, как закатное солнце, желток. – Ты куда столько? – голос его дрогнул, и он даже подскочил. – Это нам дня на три! Муки больше нет. Опаньки. Вот те на. Не успела я нарадоваться своей новообретенной физической форме, как вылезла проблема продовольственная. А где, собственно, припасы хранятся? В этом домишке я не видела ни мешочков, ни банок, ни, естественно, привычных упаковок. Ничего, что намекало бы на стратегический запас. – А где припасы можно глянуть? – спросила я, стараясь говорить буднично, как будто просто уточняю. Он вздохнул, и в его голосе вернулась уверенность, даже какая-то бравада. Видимо, в вопросах выживания он был здесь единственной адекватной единицей. – Где хранилось, там больше нет. Харитоновы складочек свой прикрыли на другой замок. Придется деньгу искать и ключик новый заказывать. Но Кузьма это решит, маменька, Кузьма у вас головастый! И вот тут-то меня осенило. Мои брови, которые уже привычно то поднимались, то хмурились, взлетели вверх. Он про себя? Кузьма? Неужели мой внезапно нарисовавшийся сын, про которого я только что узнала из чужих уст, носит имя, как мой папенька? В последнюю секунду я остановила себя от вопроса: «Кузьма – это кто?». – А Харитоновы – это кто? Тоже запамятовала, – я постаралась скрыть внезапно проснувшееся любопытство. Важно не спугнуть информацию, которая так и лезла из него. И, кажется, главное – не показывать, что я вообще ничего не помню. – Харитоновы – это купцы, что у нас усадьбу арендуют. Пока не выкупили, – голос мальчишки поник, словно надувная игрушка, из которой резко выпустили воздух. Я внимательно слушала. Купцы, арендуют, не выкупили… Значит, этот Кузьма-Головастый, как он себя назвал, не просто тут живет, а ещё и какой-никакой владелец. Ну, или претендент на владение. Вот это поворот! Моя «экскурсия по музею» стремительно превращалась в какой-то квест с недвижимостью. – А ты чего так расстроился? Из-за замка? – спросила я, стараясь придать голосу максимально нейтральные нотки. Ругать и учить его жизни, конечно, уже хотелось. Тем более, судя по всему, он приворовывал. Но этим его промыслом они, выходит, и жили? Однако по опыту знала: сначала собираем все явки, пароли, фамилии и клички, а уже потом распускаем хвост и наводим порядок. А сейчас я тут просто гостья из будущего, которая напрочь забыла, как вести себя в приличном (или неприличном) обществе. – Ты ведь знаешь, что я боюсь, матушка, – он поднял на меня полные горечи глаза. И этот взгляд, такой взрослый, такой несчастный, заставил меня на мгновение забыть о моих собственных приключениях с машиной времени. – Кого боишься? – уточнила я, внутренне готовясь к рассказу про материнскую смерть и страх остаться одному. – Боюсь, что ты и правда продашь усадьбу. Земли почти все уже у Харитоновых. Осталась одна деревня, да вот дом. Был бы жив папенька, ни за что бы не допустил, – он резко отвернулся, делая вид, что ему срочно понадобилось проверить наш завтрак в печи. Но я, как бывший опер, по вздрагивающим плечам сразу поняла: мальчишка борется со слезами. Причём отчаянно и с переменным успехом. Ого. Так это я, оказывается, тут главная злодейка, которая собралась все продать? А я-то думала… блажная мать без ума и характера. Мне захотелось погладить его по голове, как когда-то я гладила своих горе-подопечных, которые мне доверялись. Но я одёрнула себя. Сентиментальность – последнее, что нужно сейчас. Да и пугать его своими… вернее, матушкиными переменами было нельзя. Мне нужны факты, факты и ещё раз факты. А потом уже можно будет включать режим учителя и наставника. Как говорится: «не до жиру, быть бы живы». – Ну, папенька, значит, не допустил бы, – пробормотала я скорее себе под нос, узнав ещё один факт. – А что, я уже обещала дом-то продать? Или это у тебя просто такие… подозрения?