Глава 5

Яичница оказалась не просто вкусной, она была шедевром кулинарного искусства, да ещё и приправленная ароматным маслом. Каждый кусочек таял во рту, заставляя меня на несколько блаженных минут забыть, что я нахожусь чёрт знает где, а сама теперь непонятно кто. Мозг, измученный метаниями между прошлым и настоящим, с благодарностью принял этот питательный десант. А в желудке разлилось такое приятное тепло, что казалось, будто все проблемы мира могут подождать. Пока я поглощала остатки этой амброзии, мальчик, кряхтя и пыхтя, поставил на огонь чугунный чайник. У него, видимо, был свой собственный отлаженный ритуал. Чай он заварил на диво крепкий и ароматный, разлил по чашкам. И вот тут-то я и залипла. Чашки! Если всё остальное в этом доме кричало о суровой нищете и упадке, то чашки были прямо-таки посланниками высшего света. Тонкий фарфор, расписанный золотыми вензелями, явно из дорогого сервиза. Выглядели они тут настолько инородно, что я чуть было не уронила свою. «Ну хоть что-то напоминает о цивилизации.», – подумала я, делая первый обжигающий глоток.  В желудке разливалась приятная тяжесть, в голове как будто просветлело, и я решила, что самое время продолжить беседу. Сейчас, пока мальчишка сыт и расслаблен, насколько это вообще возможно в его состоянии, можно вытянуть из него побольше информации. – Ну что, Кузьма, – начала я, стараясь говорить максимально непринужденно, – вкусно, конечно, чуть язык не проглотила! Спасибо тебе! Так что там с этими Харитоновыми? Рассказывай по порядку, да без утайки. Память моя, поди, вернётся, но нам, как я поняла, ждать нельзя! Не стала говорить больше ничего, но понимала и так, что ситуация аховая и не увидим, как вовсе на улице останемся.  Было немного стыдно, что играю в его матушку, но мне теперь положено было знать, что у сына на душе да в кармане. И как оно туда попадает. И в душу, и в карман. Кузьма мялся. По-настоящему так мялся, будто ему предстояло не просто рассказать историю, а выдать государственную тайну, за которую полагался как минимум арест с конфискацией. Он теребил край своего замызганного кафтана, избегая моего взгляда. А потом все-таки решился. Голос его был глухим и надтреснутым, как старая доска. – Как папенька помер, ты занемогла… а потом и совсем… – начал он, и в его словах проскользнула такая искренняя горечь, что моё напускное спокойствие дало трещину. – А тут его дружок Харитонов, пёсья морда… Я чуть не подавилась чаем. «Пёсья морда»! Ну, Кузьма, ну молодец! В другое время я бы, наверное, пристыдила его за такое нелитературное выражение, да ещё и при матушке. Но сейчас, честно говоря, было совсем не до такта и не до литературного языка. Я мягко погладила его по голове, стараясь придать своему лицу максимально сочувствующее выражение. А сама подумала: «Держись, Алла, не время показывать зубы. Сначала нужно все узнать, а потом уже хвост свой распушать и жизни учить». Мальчик, ободрённый моим взглядом, продолжил: – Ну так вот, этот Иван, чтоб его свиньи сожрали, сначала приходил, мол, помочь, может, чем? А потом понял, что ты совсем не соображаешь, – он осторожно глянул на меня, а я покачала головой, мол, так и есть, не злюсь, – ну… не соображаешь, что творится. И жену привёз, вроде как поживём у вас весну, приглядим за вами. Он ещё не договорил, а я уже поняла. В этой сказке про лисичку со скалочкой, где лиса хитростью выгоняет зайца из избушки, мы с Кузьмой, выходит, были теми самыми зайцами. И нас, похоже, уже очень скоро выкинут отсюда пинком под зад. Картинка вырисовывалась живописная: я – старая милиционерша и этот малец на улице без гроша и крова. Отличная перспектива! – Ну они сначала земли выкупили. Почти все! А я и не знал, – Кузьма поднял на меня полные горечи глаза. И такая в них плескалась смесь обвинения и отчаяния, что я почувствовала себя настоящей предательницей, хотя и не имела к этой сделке никакого отношения. – Когда с Тимофеем поехал до деревни за молоком да прочей снедью, а там уже и приказчик другой, и народ нам в глаза не смотрит. Он смотрел на меня так, будто я продала не земли, а почки этим Харитоновым, завернув их в подарочную упаковку. Но в то же время мальчик, видимо, так отчаянно хотел выговориться, раз у «матери» случилось столь внезапное «просветление». – А Тимофей чего? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. При этом в голове крутилось: «Кто такой этот Тимофей? На кого хоть мне опираться можно?». – А что Тимофей? Он говорит, управляющий здесь, в усадьбе нашей, уже и не он, хоть и бумаги все пока не подписаны, – мальчик махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Вот оно что! Значит, не только я тут «не своя», но и управляющий тоже на птичьих правах. Это уже интересно. Значит, есть кто-то, кто тоже заинтересован в возвращении порядка. – Значит так… – я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. – Ты мне Тимофея привести сможешь? Он… он здесь вообще? – А как же! Масло, думаешь, кто мне воровал? Апостол Михаил? – Кузя наконец-то выдал источник своего утреннего триумфа. – Меня в холодник не пустят, а на кухне пока наши есть. Вот Тимофей и носит провизию. Муку только вот закрыли. А с кухни больше не дают: купчиха жуть какая злая баба, сама теперь там отирается. Проверяет всё! – Кузя стиснул губы так, что аж побелели, и кулаком затряс, как заправский мужик, готовый в любой момент ринуться в бой с этой самой «злой бабой». Ну, теперь понятно, почему он так трясся над мешком с яйцами. Наверное, это была целая спецоперация по изъятию продовольствия у врага. – Ладно, веди Тимофея, – решительно сказала я. – Узнаем, что и как. И про этого Ивана Харитонова, и про его жадную жену. А документы я с кем подписывала? И где они вообще, бумаги наши? На дом, на землю? Что там ещё… Хоть что-то осталось? Кузьма, услышав мое требование насчет Тимофея, удивился, но виду старался не подавать. Он лишь хмыкнул так, будто подобные просьбы были для него обычным делом, и с видом умудренного жизнью «тертого калача» полез под свою кровать. Оттуда, из-под пыльного ложа, он вытащил неказистый деревянный ящик, подозрительно похожий на посылочный, и с глухим стуком водрузил его на стол. – Вот, чего смог собрать, а чего-то ты кидала сюда, говорила, что важное, – сообщил он, внимательно вглядываясь в мое лицо. Видимо, ждал какой-то реакции. Я радостно глянула на него и, улыбнувшись, погладила по голове. – Вот повезло, так повезло мне с сыном! – тихо шепнула я. Неправда давалась мне ой как тяжело. В жизни я обманывала только по делу, да и то не серьёзно, не зло. А здесь… будто чувствовала, что любовь к нему сыграть не сумею. А ему это ой как надо. Больше, чем еды! Прищурившись от накативших слез, уставилась на ящик. Так-так. Значит, я тут не только усадьбами раскидываюсь, но и важные вещи куда попало швыряю? Ну что ж, по крайней мере, это объясняет, почему семейство на дне самом. – Ладно, посмотрю, – пробурчала я себе под нос, начав ворошить верхние бумажки в ящике. Они были желтыми, будто не просто лежали тут годами, а хорошенько так мокли и потом высыхали на ветру, словно старые газеты, забытые на дачном крыльце. Местами текст был еле виден, а кое-где и вовсе расплылся. «Значит дом ещё наш…» – эти слова прозвучали у меня в голове, как заклинание. Потому что если почти все земли ушли Харитоновым, а дом ещё не совсем, то это уже хоть что-то. Поле боя, так сказать, ещё не полностью потеряно. Пока я разглядывала эти исторические артефакты, Кузьма вдруг подал голос, и в нем проскользнуло нечто такое, отчего у меня снова защемило сердце. – Матушка, только ты пока больше не умирай, ладно? А то… – его глаза и правда наполнились прозрачной, будто горной, водой, отражая мой собственный растерянный образ. – А то я ведь сам-то не смогу. Моё сердце сжалось. Он смотрел на меня с такой детской искренней верой и беспомощностью, что я мгновенно забыла про бумаги, Харитоновых и даже про свою судьбу. Этот маленький человечек, такой на первый взгляд суровый и самостоятельный, на самом деле был совсем один, и я непонятно каким образом стала его единственной опорой. Мне даже показалось, что он дрожит слегка. – Не бойся, Кузьма, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хоть и сама была на грани того, чтобы расплакаться. – Не умру. А если что, ты меня разбудишь, понял? Я притянула его к себе и, неловко обняв, поцеловала в рыжую, пахнущую сеном и немытыми волосами макушку. И в этот момент, глядя в его полные надежды глаза, я поняла, что у меня теперь есть не только загадочная усадьба, но и очень важная миссия. Что ж, раз теперь я самая настоящая «Кузькина мать», пусть они готовятся к началу конца. Мы им такую «сладкую» жизнь устроим – захлебнутся!