Глава 38

За день до бала суета в доме достигла своего апогея. Даже Кузя, казалось, заразился всеобщим волнением и носился по комнатам, как маленький вихрь. Вечером, когда занятия закончились, Василий Данилович, как всегда, скромно прощался в прихожей, натягивая перчатки. Я стояла рядом, мысленно благодаря его за очередной урок и одновременно желая, чтобы этот вечер поскорее закончился. – Алла Кузьминична, – его голос прозвучал тихо, но настойчиво, вырывая меня из раздумий. – Я хотел лишь напомнить, что заеду за вами завтра. Часов в семь, если вам будет удобно. Я замялась. В голове мгновенно пронеслись слова Натальи. Ехать в одной карете с его матерью и Анастасией, которая, очевидно, уже считала Василия своей потенциальной партией, мне хотелось меньше всего на свете. Эта мысль была такой неприятной, что я невольно поморщилась. Он, должно быть, заметил мое замешательство, потому что тут же добавил, глядя куда-то в сторону: – Я пришлю за вами отдельную карету. Матушка с вашей сестрой поедут раньше, так что мы не пересечёмся. Я выдохнула с облегчением, которое, наверное, было слишком заметным. В этот момент в наш разговор вмешался Кузя. Он подбежал к нам, его щеки раскраснелись от беготни по дому. – Василий Данилович! Вы обязательно сами заберите матушку! – выпалил он, серьезно глядя на своего учителя. – Я прослежу, чтобы она была готова вовремя! А то, если вы не приедете, я изменю свое мнение о вас и больше не буду вам верить! Я хотела было остановить его, но Кузьма сделал шаг вперед, поднял свою маленькую голову и, совершенно по-взрослому понизив голос, добавил: – И еще. Прошу вас, как мужчина мужчину. Василий Данилович, пожалуйста, не допускайте, чтобы мою маму кто-то обижал. Я замерла, слушая это, и почувствовала, как к горлу подкатывает горячий комок, а глаза предательски щиплет. Мой мальчик. Мой маленький защитник. Василий на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки. Легкая улыбка тронула его губы, но взгляд остался серьезным. Он присел на одно колено, чтобы быть на одном уровне с Кузей, и положил руку ему на плечо. – Кузьма, я клянусь тебе своей честью! – торжественно произнес он. – Никто не посмеет обидеть твою матушку, пока я рядом. Весь оставшийся вечер я провела как в тумане. Слова сына и серьезный взгляд Василия не выходили из головы. Гордость за своего маленького мужчину, страх перед неизвестностью и горькая нежность – всё смешалось в один тугой комок, мешавший дышать. Я долго не могла заснуть, ворочаясь и представляя себе завтрашний вечер во всех пугающих деталях. Утром, когда я, не выспавшаяся и встревоженная, спустилась к завтраку, Алёна встретила меня сияющей улыбкой. – Доброе утро, барыня! А у меня для вас новость! Наталья к обеду придет. Сказала, сама вас и оденет, и причешет к балу. А сейчас надо плотно позавтракать успеть и еще немного полежать: вон какие круги под глазами. Не спали, поди? Переживали всю ночь? – Да что ты, какое поспать? – начала было я, но Алёна не дала договорить. В тот момент я подумала, что мои слуги начали из меня веревки вить. Но по-хорошему, заботясь. Я с благодарностью подумала о швее. С одной стороны, мне не хотелось доставлять ей хлопот и создавать проблемы с её хозяйкой. Я вполне могла бы одеться и сама. Но с другой… Я мельком взглянула на свое отражение в самоваре. Справиться с этой копной длинных густых волос, соорудив из них что-то приличное и соответствующее эпохе, я бы точно не смогла. В моей прошлой жизни у меня никогда не было такой длины, да и нужды в сложных прическах не возникало. Пожалуй, помощь Натальи была просто спасением. *** Я даже не слышала, как во двор въехали сани. Весь мир сузился до моего отражения в большом, чуть замутнённом по краям зеркале в гостиной. Наталья, порхая вокруг меня, как заботливая птичка, прилаживала последние шпильки в мою прическу, что-то удовлетворенно бормоча себе под нос: – Вот так… и еще одну сюда… держите головку прямо, барыня… Она сотворила настоящее чудо. Передняя часть волос была высоко подобрана, открывая лоб и виски, красиво очерченный подбородок и скулы, что делало лицо строже и в то же время изящнее. А сзади длинные и пышные пряди локонов, которые я обычно стягивала в узел, теперь свободно струились по спине почти до самого выреза на платье. Зеленая парча переливалась в свете свечей, а золотистое кружево на лифе и рукавах придавало наряду невероятную роскошь. Спина была почти полностью открыта, и я чувствовала легкую прохладу, от которой по коже бежали мурашки. Я смотрела на женщину в зеркале и не верила своим глазам. Это была не Алла Кузьминична, бывшая сотрудница милиции, привыкшая к форме и строгости. И даже не та вдова, что не могла поднять головы, лежа во флигеле, опекаемая ребёнком. В зеркале стояла поразительно красивая молодая женщина с выразительными глазами, в которых плескалась какая-то затаённая грусть и неведомая сила. И в этот момент, глядя на это лицо, на эту фигуру, меня пронзила острая, почти болезненная мысль. Эта женщина, настоящая Алла, могла просто умереть. Исчезнуть. И никто бы не оценил ни этой красоты, ни этой молодости. Почему-то именно сейчас мне стало кристально ясно: почему Бог – или кто бы там ни был – дал ей еще один шанс. Но не ей. А мне. Мне, которая всю свою прошлую жизнь прожила для кого-то: для системы, для долга, для работы. Я с ужасом осознала, что и эту новую жизнь я собиралась прожить точно так же: для сына, для поместья, для выживания. Вечно в обороне, вечно настороже. И такая тоска-обида сдавила горло… За ту, другую Аллу. И за себя нынешнюю. За обеих нас. Нет. Так не пойдёт. Я решила, что должна дать ей шанс. А значит, в первую очередь дать шанс себе. Не просто выжить, а по-настоящему жить. Именно с этой мыслью я медленно повернулась, когда услышала внизу голос Тимофея и следом тихий знакомый баритон Василия Даниловича. Я начала спускаться по лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моём сердце. Шелест парчи казался оглушительным. Я видела его спину: он стоял внизу, в прихожей и что-то говорил нашему старосте. А потом он обернулся. И всё замерло. Что-то внутри меня, давно уснувшее, окаменевшее и забытое, вдруг встрепенулось. Словно цветок, месяцами стоявший без воды, у которого оставались последние секунды жизни, вдруг получил живительную влагу. И, как в ускоренной съёмке, его стебель окреп, позеленел, выпустил тугие бутоны и в одно мгновение расцвел пышным, невероятным цветом. Василий смотрел на меня. Но это был не взгляд учителя, не взгляд соседа или друга. Так смотрят мужчины на очень красивых и, наверное, даже очень желанных женщин. В его глазах смешалось всё: растерянность, изумление, восхищение и что-то ещё более глубокое, тёмное, отчего у меня перехватило дыхание, а по спине словно прошлись кончиком пёрышка сказочной птицы Феникс. Он смотрел так, будто видел меня впервые. А может, так оно и было. Ведь я и сама себя впервые увидела всего несколько минут назад.