Глава 45

Моё сердце сжалось. Теперь это были не просто сплетни, а вполне конкретные слова, касающиеся имени, которое мне уже доводилось слышать. Я отставила чашку. Поехать к Елизавете Глебовне? Это казалось таким… неудобным. По сути, мы не были подругами, наши отношения оставались в рамках вежливого знакомства с налетом старинного аристократизма. Приехать без приглашения, без предварительной записки означало нарушить все приличия. Но я тут же вспомнила  слова неожиданной приятельницы, сказанные после того злополучного бала, когда она пригласила меня в свой кабинет: "Помните, Алла Кузьминична, что на меня вы можете рассчитывать.". Играть в эту игру в одни ворота я не умела. Я не собиралась молча ждать, пока проблемы, возможно, коснутся и меня, а люди, которым я доверяла, будут страдать в одиночку. Внутри укрепилась позиция прежней меня: той, что привыкла действовать, а не выжидать. Решение созрело моментально, не оставив места для сомнений. Не отправляя никакой записки хозяйке дома, я, покончив с завтраком, решительно приказала Тимофею заложить сани. Потом пошла собираться, выбирая самое скромное, но приличное платье. Дорога до усадьбы Елизаветы Глебовны заняла меньше часа. Когда сани остановились у парадного крыльца, я почувствовала лёгкое волнение, но оно тут же сменилось решимостью. Слуга, открывший дверь, был явно удивлён моим появлением. Он попытался доложить обо мне, но я, не дожидаясь, попросила проводить меня прямо к хозяйке. Елизавета Глебовна, которую я застала в своей гостиной за рукоделием, подняла взгляд, и её глаза, обычно такие проницательные и спокойные, широко распахнулись от удивления. Изысканная вышивка в руках замерла. – Алла Кузьминична? Какая неожиданность! – произнесла она, быстро вставая мне навстречу. – Право слово, я совершенно не ожидала вас видеть. Что-то случилось? Надеюсь, ничего серьёзного не произошло? С Кузьмой всё в порядке? –  глаза вглядывались в моё лицо, будто ища на нём след дурного происшествия.  Я подошла к ней и, заметив, что она протягивает мне ладони, подала свои. А потом посмотрела прямо в глаза, стараясь говорить максимально откровенно, без прикрас. – Елизавета Глебовна, простите, что без предупреждения. Но… до меня дошли разговоры. И эти разговоры, надо сказать, весьма тревожные. Мне кажется, у вас проблемы. Я не могла сидеть сложа руки. Приехала узнать: могу ли я быть чем-нибудь полезна? Елизавета Глебовна, казалось, на мгновение задержала дыхание, а затем посмотрела на меня с почти незаметным снисхождением. Это был взгляд, который бросают на ребёнка, протягивающего крохотный лист подорожника человеку с глубокой и серьезной раной. Взгляд, полный доброты, но абсолютно лишенный веры в действенность этой помощи. Я почувствовала, как во мне поднимается волна раздражения. Я не была ребёнком, и моя готовность помочь была искренней. А потом вспомнила, кем я являюсь сейчас на самом деле, и выдохнула. – Елизавета Глебовна, – произнесла я уже более серьёзным и твёрдым голосом, стараясь вложить в него всю свою решимость. – Если вы воспримете меня всерьез, то, возможно, поймёте, что я действительно могу быть полезной. Я не из тех, кто привык отсиживаться! Она приподняла одну бровь. Снисходительность в глазах бывшей придворной дамы сменилась осторожным интересом. – Вы ведь в курсе, Алла Кузьминична, – начала она. Голос стал почти шёпотом, – что в Николаевск вернулась моя воспитанница Анна Вольская? И сейчас она рассказывает всем и каждому о том, что я захватила её наследство, силой выдала замуж за негодного мужчину, тем самым загубив ей жизнь? Я кивнула, сохраняя прямой взгляд. – Да, Елизавета Глебовна, именно это до меня и донеслось. И именно поэтому я здесь. Она сцепила пальцы, внимательно изучая мое лицо. – И вы считаете, что помощь нужно не ей? – в вопросе чувствовалась не столько проверка, сколько искреннее любопытство. – Ни за что не поверю в эту историю, Елизавета Глебовна, – ответила я без малейшего колебания, абсолютно уверенная в своих словах. – Ваша репутация и ваш характер говорят об обратном. И если вы сочтёте возможным рассказать, я хотела бы услышать, как это было на самом деле. Елизавета Глебовна глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед долгим и тяжёлым объяснением. Её взгляд блуждал по комнате, останавливаясь на знакомых предметах, словно ища в них поддержку. – Что ж, Алла Кузьминична, – начала она, её голос был тихим, – спасибо вам за прямоту и за вашу веру. Это сейчас дорогого стоит. История Анны… она долгая и, к моему великому сожалению, очень печальная, – последовала пауза, словно собирая воспоминания в цельный рассказ. – Анна Вольская – племянница моей покойной подруги, дальней родственницы, если быть точнее. Когда родители малышки погибли, ей было всего десять лет. Я, не раздумывая, взяла её под свою опеку. С самого детства Анна была очень… живой девочкой. С одной стороны, невероятно талантливой, быстро схватывающей знания на лету, прекрасно рисовавшей, играющей на фортепиано. С другой – очень своевольной, упрямой и склонной к необдуманным поступкам. Она всегда хотела больше, чем могла получить. И часто принимала желаемое за действительное. Елизавета Глебовна грустно улыбнулась. – Наследство, о котором она так много говорит… Да, оно было. Небольшое имение в Тверской губернии, которое, к сожалению, оказалось сильно обремененным долгами. Её отец хоть и был добрым человеком, но в делах был крайне непрактичен. Когда я приняла Анну, я обнаружила, что долги намного превышают стоимость самого имения. Пришлось брать на себя выплаты, чтобы сохранить хоть что-то для неё. Я вложила туда немало собственных средств, пытаясь расплатиться с кредиторами и привести хозяйство в порядок, чтобы к совершеннолетию Анна получила не руины, а хоть какой-то капитал. Это был долгий и тяжёлый процесс, занявший многие годы. Я никогда не скрывала от неё этого, всегда старалась объяснять, но Анна… она слышала только то, что хотела слышать. Она видела лишь цифры в документах, но не понимала всей сложности и тех жертв, на которые пришлось пойти. В голосе рассказчицы появилась горечь. Я заметила, как плечи её поникли, а прикушенная губа побелела. – Что касается брака… Ах, Алла Кузьминична, это самая больная часть истории. Когда Анне исполнилось восемнадцать, в ней проснулась та самая своенравность, о которой я говорила. Она влюбилась. Влюбилась в молодого человека, который был известен своим пристрастием к игре и… к дурным компаниям. Я пыталась предостеречь, объяснить, что этот брак разрушит её. Но она не слушала. Угрожала побегом, скандалами, клялась, что умрет, если не выйдет за него. В конце концов, я в отчаянии поняла, что у меня есть только один способ спасти её от этого пагубного союза. Елизавета Глебовна тяжело вздохнула и посмотрела в окно. Я молчала, не отрывая от неё глаз. Я знала, что сейчас любая моя реплика будет лишней, она только спутает ход мыслей. – Я выбрала ей другого жениха. Да, он был старше. Да, он был… своеобразен. Степан Казимирович не был красавцем, не был богат, но он был человеком честным, хоть и резким в суждениях. И он искренне любил Анну. Я надеялась, что со временем она оценит его преданность и заботу. Что касается обвинений в пьянстве и извращениях… это клевета. Абсолютная ложь. Степан Казимирович мог выпить рюмку-другую за обедом, как и многие мужчины, но он никогда не был пьяницей. И уж тем более не был извращенцем. Эти слухи распускает сама Анна, приукрашивая и искажая правду, чтобы оправдать свою ненависть. Глаза Елизаветы наполнились слезами, но она сдержалась. – Анна так и не смогла простить меня. Сразу после свадьбы она сбежала. Сбежала с тем самым молодым человеком, от которого я пыталась её спасти. Они прожили вместе недолго. Он проиграл все, что у них было, и бросил её. С тех пор она скиталась, вела весьма… неосторожный образ жизни. А теперь вернулась. Вернулась, чтобы отомстить мне за то, что я когда-то пыталась спасти её от самой себя. И, как вы видите, у неё это прекрасно получается. Она нашла союзников, готовых верить лжи, и теперь разрушает мою репутацию, а вместе с ней и то немногое, что у меня осталось. Елизавета Глебовна потерянно посмотрела на меня, в её взгляде читалась глубокая боль и безысходность.