Глава 44

Напряжение витало в воздухе, словно морозный пар, который с каждым вдохом обжигал легкие. Прошло несколько дней с того утра, когда я, наконец, стряхнула с себя пелену отчаяния, и с каждым часом во мне крепла уверенность в правильности принятого решения. Это было не желание мести, нет. Это была потребность в ясности, в защите моего ребенка и моего, пусть пока и хрупкого, но все же счастья. В один из таких дней, когда наш учитель явился снова, я с замиранием сердца ждала удобного момента. После очередного урока, когда Кузьма, наскоро допив свой чай, с искрящимися глазами отпросился на улицу к своей подруге, в комнате повисла тишина, наполненная только треском поленьев в камине. Василий Данилович, казалось, почувствовал что-то. Он аккуратно сложил учебники, его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на долю секунды, прежде чем вернуться к бумагам. – Василий Данилович, не могли бы вы задержаться на пару минут? – произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно, без дрожи. Он поднял на меня свои серые глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на ожидание, и кивнул. – Конечно, Алла Кузьминична. Я к вашим услугам. Я встала и подошла к окну, обводя взглядом заснеженный двор, где уже весело мелькали Кузьма и маленькая дочка белошвейки Натальи. Она приезжала иногда из поместья вместе с учителем, и даже слушала порой уроки вместе с моим сыном. Тот очень радел за образование юной особы. Собралась с мыслями, глубоко вдохнула и повернулась к собеседнику. Мой взгляд был твердым, но в нем не было злости, лишь печальная решимость. – Прежде всего, я хотела бы искренне поблагодарить вас, Василий Данилович, за вашу помощь, – начала я, стараясь подобрать самые культурные и взвешенные слова. – Вы приложили немало усилий, и Кузьма многое узнал благодаря вам. Он очень ценил ваши уроки… прежние уроки, – я сделала паузу, позволяя словам осесть в воздухе. Василий Данилович внимательно смотрел на меня, его лицо оставалось непроницаемым. – Однако, – продолжила я, чувствуя, как с каждым словом внутри меня крепнет стержень, – я пришла к решению, что мы больше не нуждаемся в вашей помощи. Я увидела, как в его глазах что-то дрогнуло, но он не произнес ни слова, лишь слегка наклонил голову, призывая продолжить. – Понимаете, у вас, как я полагаю, и без нас сейчас хватает… проблем, – я мягко, но настойчиво выделила это слово, намекая на его мать и его метания, на его внезапную холодность. Собеседник, казалось, слушал меня и в этот момент прислушивался к своим ощущениям. Но я никак не могла разобрать – рад он моему заявлению, или же в данный момент ему просто интересно, чем это закончится. – И, кроме того, Кузьма… Он очень привык к тому образу обучения, который вы использовали… до бала. К вашим историям, к тому, как вы умели оживить каждый параграф, каждую страницу. Он был увлечен, – я подошла чуть ближе, чтобы он мог видеть искренность в моих глазах, но не прочитать всей глубины моей обиды. – А сейчас мальчик очень расстроен. Ему явно не интересна… сухая подача текста. Он изменился, Василий Данилович. И, к сожалению, в этом изменении, на мой взгляд, есть и ваша роль. Мне очень жаль, но я не могу позволить, чтобы мой сын страдал из-за этого. Ему нужно не просто заучивать, ему нужно вдохновение. Я смотрела на него, ожидая реакции. Было больно говорить эти слова, но гораздо больнее было видеть, как Кузьма теряет свой огонек, и как человек, который его зажег, теперь сам же его и гасит. В комнате снова воцарилась тишина, тяжелая и полная невысказанных чувств. Василий Данилович медленно поднял руку и провел ею по подбородку, словно пытаясь стереть с лица маску невозмутимости, которая до этого момента была на нем. Его обычно спокойные серые глаза расширились, и в них промелькнуло нечто, похожее на искреннее изумление, смешанное с… болью? Я заметила, как уголки его губ едва заметно дрогнули, а потом он и вовсе прикусил нижнюю губу. Это было настолько несвойственно его обычному сдержанному поведению, что я поняла – мои слова задели его гораздо глубже, чем он хотел бы показать. На мгновение его взгляд стал пустым, он смотрел сквозь меня, словно переваривая информацию, которая никак не укладывалась в его привычную картину мира. Я видела, как в его мимике, в легком напряжении скул, в едва заметном движении бровей, разворачивалась целая внутренняя битва. Он словно боролся с невидимыми противниками, пытаясь собрать свои мысли, понять, что произошло, и как на это реагировать. Мне показалось, что он собирался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он сглотнул, и лишь крепче сжал губы. – Я понимаю, что это, возможно, неожиданно, – мягко сказала я, давая ему время прийти в себя, – но это мое решение. И оно, поверьте, не было принято с легкостью. Я хочу для Кузьмы лучшего. А сейчас, боюсь, наш учебный процесс стал… обузой для вас. Он наконец поднял на меня взгляд, и теперь в нем была не просто боль, а какая-то растерянность, перемешанная с недоумением. Он выглядел так, будто только что получил удар, от которого не смог увернуться. Однако, к моему полному удивлению, выражение его лица вдруг изменилось. Словно какой-то невидимый переключатель щелкнул внутри него, и на лице Василия Даниловича появилась странная, почти облегченная улыбка. Его серые глаза, только что полные внутренней борьбы, теперь смотрели с какой-то неожиданной ясностью, граничащей с безразличием. – Наверное, вы правы, Алла Кузьминична, – произнес он ровным голосом, совершенно спокойным, без тени недавнего смятения. – Так и правда лучше. Для всех. Я моргнула, пытаясь осмыслить этот резкий, почти театральный переход. Его слова звучали так, словно он вовсе не был удивлен, словно ждал именно такого исхода и теперь испытывал некоторое облегчение. Неужели я ошиблась в его внутреннем состоянии? Или это была всего лишь искусно надетя маска? Он встал, с какой-то излишней поспешностью собирая свои вещи, словно торопился поскорее покинуть этот дом. Его движения были точными и отточенными, как у человека, который привык к дисциплине и порядку. Он взял свое пальто с крючка, накинул его на плечи, затем взялся за трость. И уже у самой двери, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову, он добавил, словно мимоходом: – Что ж, по весне, надеюсь, я смогу уладить вопрос с вашими землями, которые моя матушка выкупила. Я бы хотел остаться другом вашей семье, Алла Кузьминична. И, разумеется, я подыщу для Кузьмы достойного учителя, – с этими словами он вышел, оставив меня одну в тишине комнаты, лишь с легким шорохом закрывающейся за ним двери. Его уход был столь же неожиданным и стремительным, как и его последняя фраза. Я стояла, глядя на чуть подрагивающие шторы, и пыталась понять, что это было. Облегчение? Искусная маскировка? Или он действительно ждал этого? Время летело, незаметно сжимаясь вокруг зимних дней, и вот уже близилось Рождество. Усадьба потихоньку преображалась: слуги приносили еловые ветки, в воздухе витал легкий аромат пирогов с корицей, а снег за окном искрился, обещая настоящую зимнюю сказку. Я, как могла, старалась отвлечься от мучительных мыслей о Василии Даниловиче и полностью погрузиться в Кузьму. Теперь я сама взялась за его обучение, и это было одновременно радостно и непросто. Я использовала книги, оставленные Василием – их было много, самых разных. Старалась рассказывать красочно, с картинками, постоянно придумывая какие-то захватывающие истории, чтобы мальчик не заскучал. Иногда мы часами сидели над картой, и я видела, как в глазах Кузьмы загораются огоньки любопытства. Но была одна сложность. Моя собственная история, мой жизненный опыт, продвинулись куда больше, чем этот век, в котором я оказалась. Я постоянно боялась сказать что-то лишнее, выдать себя, случайно обмолвиться о том, что еще не изобретено или не открыто. Иногда, конечно, я пробалтывалась. Рассказывая про устройство мира, я могла вдруг упомянуть про галактики или атомы, а потом спохватывалась, смущенно улыбаясь: – А представь, Кузьма, – говорила я, видя его вопросительный взгляд, – что в будущем можно будет сесть в специальный аэростат, такой большой, как целый дом, и пролететь огромные территории за какие-то там пару часов! И увидеть землю сверху, всю-всю, как на ладони. Это ведь чудо, правда? Мальчик, конечно, верил. Детское воображение с легкостью принимало самые невероятные истории, и это меня спасало. Я видела, что Кузьма постепенно отходит от своей грусти, снова начинает улыбаться, и это было для меня самым главным. Но чем ближе подходило Рождество, тем сильнее становилось ощущение, что это затишье не продлится долго. Поначалу это были лишь еле уловимые отголоски, но потом до меня стали доходить обрывки разговоров, какие-то намеки на то, что у Елизаветы Глебовны, нашей старой и мудрой соседки, начались серьезные проблемы. Сначала я не придавала этому значения, мало ли какие сплетни ходят по уезду. Но однажды утром Алёна рассказала мне, что на самом деле происходит сейчас в доме и душе этой великолепной женщины.