Глава 43

Утренние обнимашки с Кузьмой стали для меня спасительным якорем в буре новых незнакомых чувств. Но как только сын убежал по своим делам, волнение вернулось с новой силой. Весь дом, казалось, был пропитан воспоминаниями о вчерашнем вечере. Обыденные хлопоты, которые раньше составляли основу моего дня, казались теперь пресными и бессмысленными. Руки машинально перебирали столовое серебро, а мысли были далеко, там, в сияющем зале, в кружении вальса, в тепле взгляда. Неловко признаваться в этом было даже себе, но меня неудержимо тянуло к двери кабинета, откуда доносились приглушенные голоса: строгий баритон Василия и звонкий дискант Кузи. Хотелось приоткрыть дверь на самую малость и подсмотреть, подслушать… Но я тут же себя одёргивала. Что за ребячество, Алла Кузьминична? Нужно вести себя сдержанно. К обеду он вышел, как и всегда. И в тот момент, когда наши взгляды встретились, моё сердце трепыхнулось и замерло в ожидании. Но… ничего не произошло. Я искала в его глазах хоть искорку вчерашнего огня, хоть намёк на то пламя, которое, как мне казалось, обожгло нас обоих. Но они были спокойны и ясны, как осеннее небо. Никакого жара, никакого тайного знания, что связывало нас двоих всего несколько часов назад. – Доброго дня, Алла Кузьминична, – ровным тоном учителя произнёс Василий, слегка кивнув. – Кузьма сегодня особенно прилежен. Мы разобрали весьма сложную задачу по арифметике. И всё. За обедом он говорил о книгах, о погоде, об успехах моего сына. Он был вежлив, внимателен, но отстранён. Вчерашний галантный кавалер, чьё прикосновение заставляло кровь бежать быстрее, сегодня был всего лишь безупречным учителем. Словно между нами выросла тонкая, но непробиваемая ледяная стена. Он ни словом не обмолвился о бале. Словно и не было его вовсе. Словно не он вёз меня домой и тихо спросил у самых дверей: «Вам понравилось?». Тогда я ответила, что да, конечно, понравилось, и я особенно благодарна ему и Елизавете Глебовне за поддержку. А теперь сидела, смотрела на него и не понимала: неужели мне всё это привиделось? Тот взгляд, то напряжение, та почти осязаемая близость? Я поймала себя на мысли, что это молчание злит меня куда больше, чем любые слова. Послеобеденная тишина в доме была тяжёлой и вязкой, как кисель. Вежливость Василия за столом была хуже откровенной ссоры: она создавала пропасть, которую невозможно было ни перепрыгнуть, ни обойти. Я чувствовала себя обманутой, словно мне показали что-то настоящее, а потом объявили это иллюзией. И вдруг эту гнетущую тишину разорвал резкий скрип полозьев у ворот и торопливый стук в парадную дверь. У меня неприятно кольнуло сердце, словно предостерегая, что этот звук не несет ничего хорошего. Через минуту в гостиную, где мы сидели с Василием, почти вбежал запыхавшийся посыльный из его дома. Сняв шапку и сбивая с валенок снег, он, не глядя на меня, обратился прямо к Василию: – Василий Данилович, беда! Матушка ваша серьезно занемогли. С утра из комнаты не выходят, к себе не пускают, стонут только. За лекарем уже послали, а Анастасия Кузьминишна велела немедля за вами отправляться! В одно мгновение с Василия слетела маска безупречного учителя. Он вскочил, опрокинув стул. На его лице отразилась неподдельная тревога. – Что случилось? Еще вчера она была совершенно здорова! – только и смогла произнести я. Еще несколько недель назад я бы бросилась сочувствовать, суетиться, помогать ему собраться, торопить. Но сейчас… сейчас я стояла неподвижно и слушала, а в голове моей с ледяной ясностью складывалась картина. Я – человек с прекрасным опытом, и когда что-то касается обмана, я его чую за версту, как борзая. Всё уж очень ровно сложилось. Слишком идеально. Вчерашний бал. Взгляд Марии Петровны, полный неприкрытой враждебности. Мой триумф. А сегодня утром – внезапная таинственная хворь, которая требует немедленного присутствия любящего сына. И вишенка на торте: распоряжается всем Анастасия, моя милая сестрица. Внутри меня что-то… нет, не шевельнулось. Оно проснулось. Что-то холодное, расчётливое и очень злое. И оно громко, раскатисто захохотало, заглушая все остальные чувства – и обиду, и зарождающуюся симпатию, и растерянность. Пока Василий спешно натягивал пальто, отдавая распоряжения, я смотрела ему в спину. Мы ещё посмотрим, кто кого, мои дорогие, – беззвучно шептали мои губы. – Мы ещё посмотрим. Игра началась. И на этот раз правила были мне известны. Два дня без Василия Даниловича пролетели странно. С одной стороны, я чувствовала себя свободнее, словно с плеч упал невидимый груз, и я могла без помех обдумывать свой следующий шаг. С другой стороны, его исчезнувшее привычное присутствие, даже той ледяной вежливости оставляло какую-то непривычную пустоту в доме. Мой внутренний стратег, разбуженный инцидентом с Марией Петровной, лихорадочно строил планы, перебирая варианты. Я ловила себя на мысли, что время от времени прислушиваюсь, ожидая ставшего уже родным голоса или шагов. И вот на исходе второго дня, когда я уже почти убедила себя в своей правоте и злонамеренности затеи, сани Василия вновь подъехали к дому. Я выглянула в окно, и его растерянный, словно побитый вид даже несколько напугал меня. Неужели я ошибалась? Неужели Мария Петровна действительно больна? И я со своим милицейским цинизмом, со своим неверием думала о ней плохо? У меня даже кольнуло внутри от внезапного чувства вины. Я вышла в прихожую встретить гостя, а тот выглядел так, будто не спал двое суток. Глаза покрасневшие, на лбу глубокая складка усталости и напряжения. – Как чувствует себя Мария Петровна, Василий Данилович? – спросила я, стараясь придать своему голосу участие, хотя внутри всё ещё боролись подозрения и это новое непривычное смятение. Он тяжело вздохнул, снимая перчатки. – Уже лучше, Алла Кузьминична, – ответил он, голос звучал глухо. – Но она не встаёт. Врач говорит, что это нервное заболевание. Наверное, мы всё-таки перестарались. Последние слова он произнёс как-то отстранённо. В них послышалась лёгкая, едва уловимая нотка горечи, которая на мгновение заставила меня задуматься. Он что, сам не верит в это "нервное заболевание" или же он действительно чувствует себя виноватым? Но потом, подняв на меня взгляд, он вдруг улыбнулся какой-то совершенно чужой, пустой улыбкой, которая не касалась глаз. Это была не та улыбка, которая зажгла во мне искру на балу, и не та, что раздражала своей надменностью. Это была улыбка человека, который что-то скрывает или глубоко несчастен. Не дожидаясь ответа, он лишь кивнул и отправился в кабинет к Кузе, оставляя меня стоять в прихожей с хороводом мыслей. Его слова и эта странная улыбка снова посеяли во мне сомнения. Моя внутренняя "милиционерша" подсказывала, что здесь что-то не так. Но человеческое сочувствие пыталось пробиться сквозь броню прежнего опыта. *** Зима в этом году наступала неохотно, но верно, затягивая мир в свое снежное ледяное объятие. Дни стали серыми, короткими, небо тяжелее. Василий Данилович теперь приезжал всего два раза в неделю. Каждый его визит был как вспышка света, быстро сменяющаяся долгой тенью ожидания. Дом, который ещё недавно казался таким уютным убежищем, теперь часто ощущался слишком просторным, слишком тихим. За окном лютовал ветер, заставляя дрожать оконные стёкла. Порой мне хотелось выйти на улицу, промёрзнуть до костей, чтобы, вернувшись, с новой силой ощутить тепло и уют родного очага. Но я всё чаще стала ловить себя на отстранённости, на какой-то вязкой задумчивости, которая поглощала меня. Мысли о Василии, о его странной улыбке, о "болезни" Марии Петровны и о той пропасти, что вдруг возникла между нами, не давали покоя. Я чувствовала, как теряю связь с привычной реальностью. Именно в такие моменты я всё чаще обнаруживала Кузьму рядом. Он подкрадывался неслышно, забирался на колени и начинал рассказывать что-нибудь, тесно прижимаясь всем телом. Его тепло и искренность были как укор. Мне становилось стыдно, что стала меньше уделять внимания малышу, занята своими взрослыми головоломками. Я взбадривалась, свстряхивалась, пыталась включиться в его игры, но потом понимала, что вру сама себе. Мысли неуклонно витали далеко. Однажды вечером, когда Кузя сидел у меня на коленях, уткнувшись в плечо, и болтал о чём-то своем, я спросила: – Послушай, Кузя, а вы успеваете учить написанную программу с Василием Даниловичем? Мальчик тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала какая-то непривычная печаль. – Учитель мне пощады не даёт, матушка, – тихо произнёс он. От этих слов у меня похолодело внутри. – Пощады не даёт? – переспросила я, стараясь скрыть своё удивление. – Это как, мой милый? Кузьма отстранился, поднял на меня свои синие, полные детской печали глаза. – Да так, матушка, – проговорил, и его губы надулись. – Заставляет меня делать всё побыстрее. Раньше-то он рассказывал… рассказывал! А у меня знаешь, какие картинки в голове появлялись? И корабли, и пираты, которые через море… А знаешь, что такое море? Знаешь? Это вода от края и до края! И конца ей просто не видно! – мальчишка вдруг перескочил на другую тему. Глаза загорелись, когда он начал рассказывать о пиратах, о бескрайних просторах океана, о приключениях и сокровищах. Он увлеченно размахивал ручками, пытаясь передать всю мощь волн и скрип мачт. Но даже в этом детском восторге я почувствовала перемену. Раньше Василий Данилович был не просто учителем, он был для Кузьмы рассказчиком, проводником в мир фантазий, умеющим разжечь воображение. Теперь же его уроки стали суше, строже, лишенными той живой искры, что так нравилась сыну. И от этого понимания мне стало еще горше. Василий изменился не только по отношению ко мне, но и к Кузьме. Он словно возвёл вокруг себя стену, отгородившись от всех тёплых чувств, которые, как мне казалось, мы разделяли. Что же произошло? И почему он так старательно делает вид, что ничего не было? Эта мысль тяжёлым камнем легла на сердце. А за окном все сильнее завывал ветер, вторя моему внутреннему смятению.