Глава 54

В тот вечер метель за окнами разыгралась не на шутку, словно пыталась отрезать наш маленький уютный мир от остальной реальности. Урок давно закончился. Кузьма, набегавшись за день, уже спал, а мы всё никак не могли распрощаться. Я стояла в прихожей, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдала, как Василий медленно, словно через силу, надевает пальто. Он явно тянул время. Застегнул пуговицу. Расстегнул. Снова застегнул. – Погода скверная, – невпопад заметил он, не глядя на меня. – Оставайтесь, – слова вырвались раньше, чем я успела испугаться их двусмысленности. – Я велю постелить в гостевой. Опасно ехать в такую бурю. Василий замер. Он медленно поднял голову, и в полумраке прихожей его глаза казались почти черными. Он сделал один шаг, сокративший расстояние до минимума. – Алла, – его голос звучал хрипло. – Вы понимаете, что если я останусь… мне будет очень трудно оставаться просто гостем. Или просто учителем вашего сына. Сердце гулко ударило в ребра. Вот он, этот момент. Я могла бы сейчас отшутиться, могла бы сослаться на приличия и отправить его в метель. Но я вспомнила своё обещание самой себе больше не бороться. Я не отступила. Наоборот, я чуть приподняла подбородок, глядя ему прямо в глаза, и, повинуясь какому-то древнему женскому инстинкту, тихо ответила: – А кто сказал, что я хочу видеть в вас только учителя? Тишина стала звенящей. Василий шумно выдохнул, словно не веря своим ушам. Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Осторожно, едва ощутимо, словно проверяя, настоящая ли я. – Я боялся, – прошептал он. – Боялся всё испортить. Боялся, что вы сочтёте меня наглецом, воспользовавшимся ситуацией с матушкой. Я накрыла его ладонь своей, прижимая её плотнее. – Вы никогда не ошибались так сильно, Василий Данилович, – улыбнулась я, повторяя слова его матери, но вкладывая в них совсем иной смысл. В следующее мгновение его вторая рука легла мне на талию, властно притягивая к себе. Его губы накрыли мои. Сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а потом, почувствовав мой ответный порыв, жадно и требовательно. И в этом поцелуе растворилась вся метель за окном, все прошлые страхи и вся холодная рассудительность, которой я так гордилась. Метель бушевала три дня. Она выла в дымоходах, бросала горсти колючего снега в стекла и намела такие сугробы, что двери веранды оказались заблокированы. Но внутри дома царила своя, особая погода, солнечная и безмятежная. Мы словно оказались на необитаемом острове посреди белого океана, и, признаться, никто из нас не спешил звать на помощь спасателей. Эти дни слились в один длинный счастливый праздник непослушания. Чинные уроки были забыты. Дом, который раньше казался слишком большим и гулким для нас двоих с сыном, вдруг наполнился топотом, криками и смехом. Василий Данилович, этот сдержанный педант и любитель дисциплины, сбросил маску строгого учителя. Я никогда не видела его таким. В первый же день они с Кузьмой затеяли игру в прятки, которая охватила весь второй этаж. Я сидела в кресле с книгой, пытаясь читать, но то и дело прыскала со смеху, наблюдая, как взрослый статный мужчина на цыпочках крадется за портьеру в гостиной, прижимая палец к губам и подмигивая мне. А потом Кузьма с радостным визгом находил его, и они вместе кубарем катились по ковру, борясь и хохоча так, что звенели подвески на люстре. Иногда, проходя мимо меня, Василий словно случайно касался моего плеча, я поднимала глаза и встречалась с его взглядом – проникновенным, любопытным и ещё… вовлечённым. Никогда раньше никто так не смотрел на меня. И я чувствовала, как вскипает кожа от одного его взгляда. Вечера мы проводили у камина. Свечи горели редко: нам хватало отблесков огня. Василий научил Кузьму делать театр теней. Его большие руки ловко складывались в причудливые фигуры: на стене появлялись то зубастый волк, то летящий орел, то смешной заяц, шевелящий ушами. – Смотри, мам! – шептал Кузьма, прижимаясь к моему плечу. – Это волк, он сейчас съест зайца! – Не съест, – басил Василий из полумрака. – Этот волк добрый, он охраняет лес. В один из таких вечеров, когда Кузьма, утомленный играми, задремал, укрытый пледом прямо на ковре, мы с Василием остались сидеть рядом, глядя на угасающие угли. Он сидел на полу, обхватив колени, расслабленный, в простой рубашке с закатанными рукавами, и выглядел таким… своим. Таким домашним. – Вы были бы удивительным отцом, Василий, – тихо сказала я, нарушив тишину. Он повернул голову, и в отблесках пламени я увидела его улыбку – нежную, немного грустную. – Я просто вспоминаю себя в его возрасте, Алла. И стараюсь дать ему то, чего так не хватало мне самому. Смеха. И ощущения, что взрослый – это не надзиратель, а друг. В этот момент мне захотелось опуститься на пол рядом и обнять его, зарыться лицом в его волосы. Но я просто протянула руку и погладила его по плечу. Он накрыл мою ладонь своей и прижался к ней щекой. Буря за окном могла бушевать сколько угодно – здесь нам было тепло. Елизавета Глебовна ворвалась в нашу размеренную жизнь, подобно свежему морскому ветру: шумная, румяная, пахнущая морозной свежестью и столичными духами. Её экипаж едва успел остановиться у крыльца, а она уже командовала выгрузкой коробок и требовала немедленно подать обед, заявив, что «умирает с голоду» после долгой дороги. За столом царило оживление. Василий, который теперь стал частым гостем и практически членом семьи, сидел по правую руку от меня. Мы старались вести себя сдержанно, но нет-нет, да и обменивались быстрыми теплыми взглядами, от которых у меня внутри всё пело. Елизавета Глебовна, расправившись с супом, отложила ложку и обвела нас сияющим взглядом. – Ну, друзья мои, теперь держитесь, – торжественно произнесла она, делая театральную паузу. – Я привезла вести, от которых, Алла, ты, пожалуй, лишишься дара речи. Я вопросительно подняла бровь, а Василий с интересом подался вперёд. – Помнишь ту корзину твоего фирменного яблочного десерта, что я взяла с собой в Петербург? Тот самый рулет по твоему секретному рецепту? – Конечно, помню, – кивнула я. – Надеюсь, он не помялся в дороге? – Помялся?! – Елизавета Глебовна рассмеялась. – О, нет, дорогая. Его ждала судьба куда более завидная. Я рискнула угостить им графиню N, а та, будучи в восторге, шепнула словечко при дворе. И вот представьте себе картину: чаепитие в малом кругу. Фрейлины, Её Величество и… твой десерт. Она снова сделала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – Алла, это был фурор! Настоящий триумф! Сначала они, эти чопорные столичные штучки, пробовали осторожно. А потом… Если бы этикет позволял, они бы облизывали ложки! Фрейлины щебетали, что ничего подобного не ели даже в Париже – такая нежность, такой аромат антоновки, такая текстура! – Вы шутите, – прошептала я, чувствуя, как краснею. – Никаких шуток! – Елизавета Глебовна ударила ладонью по столу. – Но главное не это. Сама Государыня… Она изволила откушать, задумалась на мгновение, улыбнулась и сказала, что этот вкус напоминает ей беззаботное детство. Она спросила, кто та чудесная мастерица, что сотворила это чудо. Я сидела ни жива ни мертва. Василий под столом нашёл мою руку и крепко сжал её, выражая безмолвную поддержку. – И вот вердикт, – Елизавета Глебовна торжественно выпрямилась. – Её Величество выразила желание, чтобы этот десерт присутствовал на её столе регулярно. Алла, дорогая моя, это не просто похвала. Это неофициальный, но вполне твёрдый заказ. Они хотят, чтобы ты поставляла свои сладости к Царскому столу! Ты понимаешь, что это значит? Это слава на всю империю! В столовой повисла тишина. Я смотрела на подругу, не в силах поверить. Я Алла, бывшая милиционерша, а теперь обычная помещица, варившая это чёртово повидло только потому, что боялась остаться без пропитания на зиму, теперь буду доставлять лакомство в императорскую семью? – Ну что же вы молчите? – весело спросила Елизавета. – Василий Данилович, хоть вы скажите ей, что в обморок падать рано, надо яблоки закупать! Василий рассмеялся. Его глаза сияли гордостью. – Я думаю, Алла Кузьминична справится, – сказал он, глядя на меня с нескрываемым восхищением. – Она полна сюрпризов. И я готов лично помогать с… дегустацией.