Глава 55

Зима не ушла – она сбежала, словно разбитая армия, не выдержав натиска молодого, агрессивного солнца. Весна в том году выдалась стремительная, яростная. Казалось, природа решила наверстать упущенное за считанные дни. Снега, еще вчера лежавшие плотными шапками на крышах и холмах, осели, потемнели и вдруг разом превратились в тысячи говорливых ручьев. Усадьба наполнилась звуками: звоном капели, шумом воды в водостоках, радостным гомоном птиц, ошалевших от тепла. Воздух стал густым и влажным, он пах мокрой корой, талой землей и чем-то неуловимо сладким – предчувствием скорого цветения. Каждый вдох был как глоток холодного березового сока – пьянил и кружил голову. Солнце теперь не просто светило, оно грело с такой жадностью, что к полудню над полями уже дрожало марево. Дороги, ненадолго превратившиеся в непролазную грязь, подсыхали на глазах, покрываясь первой робкой зеленью. К началу апреля, когда земля окончательно освободилась от ледяных оков, я почувствовала непреодолимую тягу к деятельности. Слова Елизаветы Глебовны о «царском десерте» не выходили у меня из головы. Теперь мои яблони были не просто украшением имения – они стали моим будущим, моим капиталом. – Василий Данилович, – заявила я за завтраком, решительно отставляя чашку. – Сегодня вам придется укрощать Кузьму самостоятельно. Я хочу поехать в деревню, чтобы осмотреть сады. После завтрака Тимофей подаст коляску. – Думаю, нам пойдет на пользу прогуляться с вами, Алла Кузьминична, – с улыбкой ответил наш учитель. – Знаете, вы правы, ваша компания мне по душе, да и Кузьме будет полезно побегать – хоть чуточку потратить свою нескончаемую энергию, – согласилась я, стараясь скрыть радость от возможности провести время вместе. Мы тряслись по проселочной дороге, и я с волнением вглядывалась в горизонт. Старые яблоневые сады окружали деревню широким кольцом. Когда мы подъехали, я попросила остановить лошадей и вышла на чуть влажную траву. Деревья стояли еще голые, черные, узловатые ветви тянулись к небу, как натруженные руки крестьян. Но в них уже бродила жизнь. Я подошла к ближайшей яблоне, коснулась шершавого ствола ладонью, ощущая под корой мощное движение соков. Почки набухли, готовые вот-вот взорваться бело-розовой пеной цветов. – Хороши, – услышала я голос Василия за спиной. Он подошел неслышно и теперь стоял рядом, оглядывая бесконечные ряды деревьев. – Крепкие, здоровые. Урожай будет знатный, Алла. – Должен быть, – кивнула я, поворачиваясь к нему. Ветер трепал полы моего плаща и выбивал пряди из прически, но мне было все равно. – Теперь мне нельзя оплошать. Сама императрица ждет сладостей к столу. Марфа искренне радовалась моему приезду, и когда нас усадили за стол, несла на него все, что было в их доме. Сад мы осмотрели с ней еще раз, и я убедилась, что женщина хорошо знает дело. – Батюшка вашего супруга, барыня, привез эти яблоньки будучи еще совсем молодым, и строго-настрого велел беречь их, от заморозков возвратных беречь. Матушка моя рассказывала, что в первую весну костры жгли ночами между посадками, чтобы, значит, цвет не отмёрз! – женщина со знанием дела описывала известную мне процедуру. Нет, я никогда не была садоводом, но видела, что так спасают виноградные посадки. А тут вот такое – далеко еще до времени, когда садоводство станет настолько продвинутым, а крестьяне метод этот уже знают. Когда я рассказала Марфе, что сама Императрица заинтересовалась нашим повидлом, та опешила и начала креститься. Успокаивать ее пришлось несколько минут. Но глаза ее загорелись, и она явно прочувствовала значимость своего труда. Обратно мы ехали довольные, воодушевленные, под нескончаемые рассказы Кузьмы. А моменты, когда наши взгляды с Василием встречались, мое сердце пело. Тот день был наполнен весенним сумасбродством. Кузьма, к которому в гости с Тимофеем приехала Прасковья, буквально стоял на ушах. Весь дом сотрясался от их топота и хохота. Они сидели на ковре в библиотеке и, захлебываясь от смеха, пересказывали друг другу какой-то смешной рассказ про незадачливого охотника и медведя, который я слышала уже в третий раз, но для них он не терял свежести. Именно из-за этого детского гомона я пропустила момент, когда к крыльцу подкатил экипаж. Весенняя распутица смягчила стук копыт, колеса мягко прошелестели по влажному гравию, и появление гостей осталось незамеченным ни дворовыми собаками, ни моим чутким слухом. Дверь гостиной распахнулась, и на пороге возникла Алена. Вид у неё был растерянный, передник сбился набок, а глаза были круглыми, как блюдца. – Барыня, к вам там… – начала она, но договорить не успела. В комнату, шелестя тяжелыми юбками, буквально вплыли две фигуры, увидеть которых вместе я ожидала меньше всего на свете. Елизавета Глебовна, в дорожном плаще и шляпке с решительно торчащим пером, и Мария Петровна, мать Василия, выглядевшая необычайно бледной и торжественной. Я опешила. Смех детей в соседней комнате вдруг показался неуместно громким, каким-то далеким. Я медленно поднялась с кресла, чувствуя, как холодеют руки. Первой мыслью было: «Беда». Увидеть этих двух женщин, которые в обычной жизни едва кивали друг другу при встрече, идущих под руку – это верный знак катастрофы. Что-то с Василием? Неприятности в уезде? Пожар? Я жадно вглядывалась в их лица, ища следы скорби или паники. Но нет. Елизавета Глебовна смотрела на меня с каким-то странным, оценивающим прищуром, а Мария Петровна нервно теребила завязки ридикюля и прятала глаза. – Проходите, – голос мой прозвучал глухо. – Алена, чаю. Живо. И варенья… того, вишневого. Мы расселись в гостиной. Повисла тяжелая, ватная тишина. Слышно было лишь, как звякают серебряные ложечки о тонкий фарфор да как за окном чирикают воробьи. Я сидела на краешке стула, сложив руки на коленях, словно провинившаяся гимназистка перед педсоветом, и переводила взгляд с одной дамы на другую. Они тоже молчали, делая маленькие глотки чая, словно собираясь с духом. Это ожидание становилось невыносимым. Я чувствовала, как внутри натягивается струна. Наконец Елизавета Глебовна решительно отставила чашку. Звон фарфора о блюдце прозвучал как выстрел стартового пистолета. – Алла, – начала она своим низким, властным голосом, глядя мне прямо в переносицу. – Ты взрослая, самодостаточная женщина. Ты умная… И тут случилось невероятное. Тихая, всегда такая сдержанная Мария Петровна вдруг подалась вперед, перебивая свою спутницу. Словно боялась, что если сейчас не скажет, то не скажет уже никогда. – Аллочка! – выпалила она. – Мы пришли неожиданно, простите нас… Мы хотели на балу, но решили, что так будет лучше. С глазу на глаз. —Она набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду: – Василий хочет делать вам предложение. И мы хотели бы заранее всё обговорить. – Что-о? – только и смогла произнести я, еще больше вжавшись в сиденье стула, на краешке которого я сидела, сложив руки на коленях, словно послушная школьница. – Аллочка, – голос Марии Петровны дрогнул, и в нем проскользнули нотки той самой материнской тревоги, которая так часто толкает женщин на безумные поступки. – Мы же как лучше хотели. Вася… он ведь такой гордый, и в то же время такой робкий с вами. Он боится отказа. Он считает, что недостаточно хорош для вас теперь, когда вы… ну, когда вы так расцвели. Мы думали, если мы подготовим почву… Тут Елизавета Глебовна, до этого хранившая молчание, вдруг фыркнула, а затем рассмеялась – низким, грудным смехом. Она отставила чашку и с уважением посмотрела на меня. – Машенька, – взяла за руку свою спутницу Елизавета Глебовна, а я даже опешила от обращения к Марии Петровне. Как давно они «снюхались» настолько хорошо? – Мы с тобой старые перечницы, решили судьбу вершить, как будто лошадь на ярмарке покупаем. «Согласна ли ты, Алла?» Тьфу ты! Она повернулась ко мне, и в её глазах плясали веселые искорки. – Прости нас, дорогая. Это всё Мария. Прибежала ко мне вся в чувствах: «Вася страдает, Вася сохнет, надо спасать мальчика!» Ну я и поддалась, старая дура, на авантюру. Я почувствовала, как напряжение отпускает меня, и губы сами собой расплываются в улыбке. Ситуация и правда была комичная: две самые влиятельные дамы в округе сидят в моей гостиной и краснеют, как гимназистки, пойманные за списыванием. – Я очень ценю вашу заботу, – мягко, но твердо произнесла я, глядя на Марию Петровну. – И я… я очень тепло отношусь к Василию Даниловичу. Более чем тепло. Но я хочу услышать это от него. Не в гостиной под присмотром маменек, и не по предварительному сговору. Это должно быть его решение и его смелость. Мария Петровна шумно выдохнула и откинулась на диване рядом с Елизаветой Глебовной. Вид у неё был виноватый, но облегченный. – Значит, надежда есть? – тихо спросила она, комкая в руках кружевной платочек. – Вы его не прогоните? – Если он придет сам, – я лукаво улыбнулась, – то обещаю выслушать его очень внимательно. Мы переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись все втроем. Грозовая туча принуждения рассеялась, уступив место теплому женскому заговору. Только теперь этот заговор был правильным: мы просто ждали, когда мужчина наконец наберется храбрости быть мужчиной.