Глава 20

Она напоминала мне солнце. И это не имело никакого отношения к ее внешности. Она освещала меня самого изнутри даже в моменты, когда меня душило приступами самого жуткого мрака. Она заставляла меня жадно хотеть жить… Она вливала в меня дикую силу и ощущение, что я могу так много, как не мог бы никогда без нее. Я начал забывать о той тьме, которая тянула за мной свои щупальца и пыталась погрузить в черную, ледяную воду, из которой уже нет возможности выплыть. Это началось еще с детства, когда умер отец, паническое ощущение, что меня затягивает в воронку и что эта жизнь перекрутит меня, как в мясорубке, и выплюнет мои раздробленные кости.

(с) Ульяна Соболева. Бумажные крылья

Ольга Ивановна устало откинулась на спинку кресла, и потерла кончиками пальцев виски, после двенадцати часов работы голова раскалывалась на части. Взглянула на настенные часы — как всегда засиделась. Мед персонал рванул домой закупать подарки, приемный покой украсили. Скромно, но с намеком на праздник. Да, в их отделении для тяжело больных тоже хочется, чтоб было ощущение какого-то чуда.

И ей уходить отсюда не хотелось…дети у мамы, собака тоже с ними. И что ей там самой в четырех стенах сидеть? Одиночество…как остро оно ощущается во время праздников.

Говорят, врачи со временем становятся циниками, а она все ждет не дождётся, когда ее время настанет. Каждая смерть шрамом в памяти. Личное кладбище в душе, где бережно хранятся фамилии…чаще диагнозы и лица. Их лица. Тех, кому она не смогла помочь. Иногда лица их родных и много боли. Почему-то она помнит именно их, а не счастливые улыбки выздоровевших пациентов, их благодарственные письма, звонки по телефону и подарки по праздникам. Вот они забываются…а те, кто не вышел из операционной — они всегда с ней. И никакого на фиг цинизма. Она помнит своего первого то самое лицо с которого начался отчет — молодой парень, двадцати пяти лет, черепно-мозговая травма. Он умер на операционном столе еще до того, как она успела взять скальпель в руки. Крики его жены: «пожалуйста…нет…я не успела сказать ему…я только скажу…пустите…», до сих пор стоят у Ольги Ивановны в голове, разрывают барабанные перепонки, выворачивают душу, она еще долго будет помнить его окровавленное лицо, широко распахнутые мертвые глаза и в них ее отражение. Сколько бы лет не прошло, но первых не забывают. Как и последних.

Ольга Ивановна работала в клинике уже несколько лет. Пациенты здесь, в этом отделении в основном тяжелые. Рядом с ними всегда родственники с грустными лицами, да и обстановка к веселью не располагает. Хотя все и пытаются держать себя в руках, и даже отмечать праздники. Вот и сейчас отделение украшено гирляндами и фонариками, елочными ветками. Даже пахнет мандаринами и конфетами. Ольга ко всему здесь уже привыкла. Больница для нее дом родной. Иногда отпускала санитарок и медсестер, а сама оставалась на дежурстве, как сегодня. Пусть она и зам главврача. Она здесь и по праздникам, и в выходные. Последние несколько недель пациентов немного добавилось и девочку к ним привезли лет двадцати. С очень сложным заболеванием плюс ко всему отягощенным беременностью. Состояние тяжелое, а она улыбается, что-то рассказывает, пока ей иглами в вены тычут. А глаза при этом грустные-грустные… Но, когда к ней парень начал приходить, расцвела. Словно заново родилась. Имя еще у нее очень красивое — Диана Свободина. Все врачи знают, что девочка «плохая» и шансы минимальные. А еще упрямая. Не хочет послушать врачей и от ребенка избавится, а это бы добавило ей шансов.

— Не верю я, что убийство малыша принесет мне избавление, не верю, что на чьей-то смерти можно свое счастье построить. Это же мой малыш…как я его вот так?

— Ты молодая, родишь еще. Операцию можно будет сделать, железо твое в норму придет и сразу под нож. На ноги тебя поставим, а потом еще забеременеешь.

— А как я тем детям в глаза посмотрю? Расскажу, как убила их брата или сестру?

— Это приоритеты. Плод маленький еще…

— У него сердце бьется! Сердце! Я остановлю его ради того, чтобы билось мое! Нет! Я верю, что если мы выживем, то выживем вместе…. А нет, значит нет. Вы понимаете…у меня когда сил нет, когда я просыпаюсь и кажется давит в груди я думаю, о том, что надо дышать, о том, что жить надо ради него. Я глаза открываю и знаю — бороться буду до последнего.

И вот здесь уже медицина бессильна. Заставить невозможно, только хуже станет. Ее отец приходил. Долго говорил с Ольгой в кабинете. Просил написать заключение, что пациентка не в своем уме, что она недееспособная и насильно абортировать.

— Нельзя! — говорила она отцу, который в отчаянии готов был на самые страшные шаги, — Нельзя! Этот ребенок ее держит. Она ради него старается, лекарства пьет, изо всех сил к жизни тянется. Отберем его и… я не знаю, что будет.

— Глупые рассуждения. Есть медицина и разве она не точная наука? Если этот ребенок убивает мою дочь от него нужно избавиться!

— Ее убивает не ребенок, а болезнь. И нет никаких гарантий, что после аборта ей станет легче. Иногда моральное состояние пациента намного важнее. Настрой.

— И я должен вот так просто смотреть как она…как она уходит?

— Мы не смотрим, мы делаем все возможное.

— Нет! Вы смотрите! Вы, черт возьми, не можете убедить пациентку! Это ваша работа! Приведите психологов, психиатров.

— Ваша дочь отказывается, понимаете?

А потом появился этот парень. Как луч света, как будто включил ее, как будто разукрасил лицо румянцем. Пациентка теперь просила у Ольги Ивановны зеркало и расчесать ее перед его приходом у нянечки. Бедная девочка была слишком слаба и, несмотря на лечение, с постели не вставала еще и пневмония добавилась.

Ольга знала, что радужных прогнозов Михаил Степанович, их главный кардиолог в отделении акушерской кардиологии, все равно не делает, да и сама она знала, что с таким диагнозом да при ее анемии… Тем более пневмония может оставить осложнения. Если бы хотя бы воспаление долечить и чтоб вставать начала, поднять гемоглобин, тогда можно операцию попробовать даже беременной… Только откуда гемоглобину взяться, если ест, как птичка?

А вот парень начал приходить, и с ним садится и кушает, и его кормит с ложки. Начала ложку хотя бы держать. Он смотрит на нее так, что у доктора душа разрывается — столько отчаяния в глазах. Столько боли. Красивый мальчик, видный. На таких девки вешаются сами… а он в больнице часами сидит, девочку свою к окну носит. Поет ей что-то, стихи читает, а она то смеется, то плачет, то просто голову ему на плечо кладет и в окошко смотрит.

Ольга Ивановна сама чувствовала, как в горле печь начинало и хотелось кричать о несправедливости этой жизни. Отец у девочки известный человек с большими деньгами, а оно вон как. Никакие деньги не помогают дочь удержать. Уходит она. Угасает прямо на глазах. Иногда даже медицины бессильна. Чудес не бывает…

В Новогоднюю ночь, когда разошлись посетители и уже везде погасли огни, Диана не могла уснуть, облокотившись о подушки, в окно смотрела. Ольга Ивановна зашла к ней с лекарствами, а она повернулась и тихо спросила:

— Снега не будет, да?

— Не знаю, моя хорошая. Пока что дождик накрапывает.

Она вздохнула и откинулась на подушки. Прикрыла глаза. Как будто ужасно устала и силы покидают ее. Словно вселенское разочарование давит к подушке.

— Он должен быть… обязательно должен. Мне обещали…

Чуть не плача, сжимая тонкими пальцами простыни.

— Ну если обещали, значит обязательно будет.

— Если не выпадет снег — я умру.

— Ну что за глупости ты говоришь? В новогоднюю ночь о чудесах надо думать. Все хорошо будет.

Погладила девушку по голове, а у самой сердце сжимается. Диана уснула после лекарств, а Ольга поправила одеяло и вышла в коридор. Иногда наступают такие моменты, когда они сами уже все сделали, когда медицина бессильна, когда глядя в глаза больных понимаешь, что скорей всего это конец…

Он появился среди ночи с тремя рабочими, лестницей и мешками… Взволнованный, с отчаянной мольбой в глазах.

— Ольга Ивановна, только не вызывайте полицию!

Один из работников приставил лестницу к дереву и начал залазить наверх.

— Вы что это здесь устроили? — спросила у него врач, ошалевшая от этого вторжения и наглости. — А в мешках что?

— Я… я снег привез.

Она посмотрела в раскрытый мешок, а там раскрошенный пенопласт. Доктор широко распахнула глаза.

— Зачем?

— Я обещал, что сегодня ночью снег выпадет. Значит, он выпадет.

«Если не выпадет снег — я умру».

— Ну раз обещал…

* * *

Доктор зашла в палату к Диане рано утром, но девушки в постели не оказалось. Она стояла у окна. Санитарок еще не было, и коляска осталась у кровати. Значит, сама добралась. Впервые. Ольга Ивановна подошла к девушке сзади и посмотрела на улицу. Все усыпано белым. Все деревья, земля, дорожки. Настоящий снег. Белым-бело. На небе солнце светит ослепительно ярко, а внизу тот парень стоит и на окна смотрит, руки лодочкой сложил и кричит:

— Я же обещал! Ты мне веришь, психолооооог? Смотриии! Снег выпал! Для тебя!

— Дааааа, — улыбается и плачет.

Ольга Ивановна вышла в коридор и прикрыла дверь.

На следующий день часам к десяти утра ее вызвал Михаил Степанович.

— Диане Свободиной операцию делать будем. Пришел результат анализов, которые вчера взяли. Гемоглобин поднялся, чувствует она себя хорошо, пневмония отступила. Самое время. Рискнем.