Глава 19

Люди мечтают и ждут чуда, потом разочарованно говорят, что чудес не бывает, а мечты не сбываются. Но просто хотеть — это ничтожно мало. Хотеть — не означает верить. Хотеть — не означает сделать. Хотеть — не означает ждать. У каждого есть такой человек, который готов исполнять наши самые сумасшедшие мечты и совершать во имя нас чудеса…И у каждого есть человек, ради которого мы готовы сами срывать звезды с небес и шить своими руками алые паруса, пусть даже исколов все пальцы ржавой иголкой. И знаете в чем истинное чудо? Когда тот, кто готов ради нас и тот, ради кого готовы мы — это один и тот же человек.

(с) Ульяна Соболева

В этот раз меня пытались не пустить. Но я же с деньгами. Пусть и с последними. На квартиру уже тоже нет. Завтра выселяться. Плевать. Я бы ради нее отдал все самое последнее. И деньги, и трусы, и жизнь отдал бы. Мне теперь казалось я окончательно понял ради чего я живу и вообще был рожден — ради нее. Для нее. Я просто принадлежал этой девочке и ждал, когда мы с ней встретимся. И это не любовь. Нет. Это моя жизнь. Я — это она. А она — это я.

И перед глазами снова наши первые дни…

* * *

И снова подняла на меня свои обалденно охеренные глаза с ресницами длиной с вечность. Как у нее это получается? Приподнять веки и посмотреть так, что внизу живота все скручивает спазмом и сердце дергается за грудиной. Она ниже меня на полторы головы. И кажется маленькой, и меня это почему-то прет. Дергается кабина лифта, гаснет свет. Темнота на несколько мгновений, пока не зажигается аварийное освещение. Довольно тусклое.

— Кажется, надо. Но не меня, а того, что мы тут застряли в девять часов вечера, и хрен его знает, достанут ли нас отсюда.

Она протягивает руку и жмет на аварийную кнопку.

— Похоже, отключилось электричество, — говорит довольно тихо. — Если это на районе, то скоро исправят.

— А если только в универе, заночуем сегодня здесь.

Она слишком близко ко мне, и я не пойму, почему меня сыпет всего мурашками. Мне нравится ее запах. Я вообще зависим от запахов. У меня просто зашкаливающее звериное обоняние. Я улавливаю малейшие оттенки ароматов и вони и всегда от этого страдаю. Могу блевануть, если смрад слишком отвратителен. А от нее как будто бризом, свежестью запредельной с легкой примесью сирени и ландышей. И меня от этого запаха рубит. Охренеть. Сам от себя в шоке.

— Нам кто-то поможет.

Выдыхает она и роется в своей сумочке в поисках телефона.

— Божееее! Я забыла свой сотовый в зале! С ума сойтииии!

Оооо, кажется, на моей стороне само провидение. Как очаровательно она нервничает.

— У тебя есть сотовый?

— У меня сдохла зарядка…, - вру я ей и незаметно жму на кнопку выключения сотового.

— Черт! И что теперь делать? — в отчаянии выдыхает.

— Ничего. Ждать, когда включат электричество.

Спокойно отвечаю я и продолжаю смотреть на нее.

Она молчит. Я молчу вместе с ней. Даю привыкнуть к себе. Чтоб, и правда, не боялась. Зачем мне страх? Силой я никого брать не собираюсь, мне это и на хер не надо. Она не боится, но очень заметно нервничает, опять роется в сумочке. В отчаянии вешает ее на плечо.

— Не устала стоять?

— Нет! — раздраженно и очень резко, наверное, чтоб не смел намекать на ее недостаток. — Скоро мы отсюда выйдем. Кто-то заметит, что в универе нет света, и позвонит куда надо.

Конечно, позвонит. Я отправлю смску, и все «выбитые пробки» вернут на место. Но до этого мы с тобой познакомимся поближе, крошка.

В лифте становится прохладно. На мне теплый карди с капюшоном и с подкладкой и свитшот. Мне не холодно. А вот на ней тоненький гольф под горло. Наверняка, куртка или что она там носит остались в машине. Да, она на машине, и я даже знаю на какой. Ничего, малышка, скоро ты начнешь мерзнуть. Точнее, ты уже мерзнешь.

— Тебе не холодно?

Спрашиваю и делаю шаг к ней. Пятится невольно назад и прижимается спиной к зеркальной стене.

— Нет… — отвечает и старается держаться подальше, но я ей не даю и придвигаюсь еще ближе. Теперь ее ох*енный запах забивается в ноздри еще сильнее.

— Мне не холодно! — говорит уже взволнованно и смотрит на меня слегка расширенными глазами. Кажется, девочка начинает меня бояться. А это неправильная эмоция.

— Лгать некрасиво…Диана.

Мне нравится ее имя. Оно ей подходит.

— Если держаться ближе к друг другу, можно легко согреться.

Я нависаю над ней, упираясь обеими руками в стену, и вижу, как она судорожно глотает слюну. Выдыхает очень горячо, и там, где ее выдох дотрагивается до моей кожи, становится горячо, как после ожога. Б*ядь. Что за идиотская реакция. Никогда таких не было. Что в ней изначально шибануло меня по мозгам?

— Мне не холодно…ты бы не мог отодвинуться от меня подальше?

Лифт почему-то дернулся, я невольно подхватил ее под талию, а она уперлась руками мне в грудь и тут же убрала руки, словно прикосновение ко мне ее дико испугало.

— Отпусти! — требовательно и даже в какой-то панике.

— Не бойся, я тебя не собираюсь насиловать!

— Я уже сказала, что я тебя не боюсь.

* * *

— Нельзя к ней. В прошлый раз это плохо закончилось. У нее слабый иммунитет и она сама очень слабая. Никаких посетителей и гостей. Только в строго оговоренные часы. А вы тут ходите как к себе домой!

Старшая медсестра преградила мне дорогу. Она внушительных размеров, рыжеволосая, крупная. Наступает на меня, руки в боки уперла.

— Прошу вас. Мне необходимо и ей это необходимо. Как вас зовут?

— Анфиса Степановна, но вам это не поможет тут проскочить! У меня запрет на ваши посещения!

— Анфиса Степановна, вы когда-нибудь любили? Знаете, что такое любовь?

Рыжие брови поползли вверх и рябое лицо удивленно вытянулось. Она явно не ожидала, что я у нее такое спрошу. Я и сам не ожидал.

— Не надо мне сейчас вот это все. В прошлый раз вас впустили, и я еле пациентку в себя привела.

Вам надо уходить. Немедленно. О любви он мне тут поет. Знаем вы вас. Допелся уже. Теперь не знаем как девочку спасти.

— Вот возьмите…

— Вы совсем осатанели? Вы что это мне тычите? Уберите ваши деньги!

— Прошу вас, мне срочно с ней надо поговорить…немедленно!

— Уходите! Я охрану позову!

— Возьмите! Мне ненадолго! Только присмотрите, чтоб нам никто не мешал!

А я смотрю вдаль на ее палату. Успею добежать, толкнуть дверь и закрыть изнутри? Должен успеть. Я всегда быстро бегал. И тот пень у двери смотрит на меня подозрительно. Сейчас кинется к нам если она охрану позовет. Должен успеть. Конверт в руки ей сунул.

Дернулся и бегом по коридору к палате. Сзади вопль старшей медсестры, я слышу, как орут охранники. К черту вас, ублюдки. МНЕ НАДО ЕЕ ВИДЕТЬ! Я ради этого больницу на хер снесу! Дверь настежь, впрыгнул в палату и изнутри на замок, стульями подпираю, а она на постели вскакивает. Смотрит на меня во все глаза, и я к ней. Какая маленькая, какая она у меня маленькая, бледная, тоненькая вся. Страшно прикоснуться.

— Успел? Успел? Ты не…не избавилась?

Быстро-быстро кивает и хватает меня за руки, а я ее хватаю и к себе жму со всей дури, меня трясет всего так сильно, что кажется зубы раскрошатся. Вот так да, самое правильное это ее к себе прижимать, это дышать ее запахом, голос слышать и понимать, что никогда больше не выпущу из рук. Какое же оно хрупкое мое счастье. Я до него дотрагиваюсь, и оно трепещет в моих руках. Заглядываю в голубые глаза полные слез и вижу в них свое отражение и отражение своего безумия.

— Девочка моя…наврали все. Можно нам, слышишь? Нам можно!

— Я знала…я не смогла. Я бы все равно не смогла его убить…Дима, это же наш ребенок. Наш, понимаешь?

— Не смогла?

— Не смогла! Я отказалась!

За руку меня схватила и к животу прижала.

— Они…они говорят, что не выношу, что это конец. А я… я не могу его убить, понимаешь? Они меня в операционную привезли и УЗИ сделали, а у него сердечко бьется, представляешь? Тук-тук-тук! Наше с тобой сердечко. Слилось в одно и бьется. Как я его убью? Значит так надо…значит мы с ним вместе будем до самого конца. Я теперь никогда от него не откажусь. Чтоб они не говорили. Мы с ним вместе….Или здесь или там. Как я ребенка убью, Дима?

— Мы вместе…у нас бы родились другие дети, психолог? Может стоит послушать врачей?

С сомнением…мне страшно говорить, мне кажется я ступаю в темноте по тонкому льду и иду по нему наощупь.

— Я не хочу других. Я этого хочу. Он же уже живет. Крошечный такой. Внутри меня. Я не могу. И ты не проси меня, Дима. Если снова за этим пришел — уходи. Я не избавлюсь от ребенка. Мы с ним теперь вместе до самого конца! Слышишь? Я так решила. Все ради него вытерплю и иголки и капельницы, и уколы и постель эту и больницу. Я теперь знаю зачем все это, понимаешь? Зачем я…

И моя улыбка медленно сползает с лица. Что значит до самого конца? Что она такое говорит?

Обними меня, Дима. Я теперь счастливая. С тобой… столько лет мне все запрещали. Столько лет запирали в комнате… а теперь я живу. Отнеси меня к окну, Дима, пожалуйста. Хочу посмотреть, что там на улице. У самой сил нет дойти.

Я прижал ее к себе и до крови прокусил щеку, чтобы не рычать, не реветь в голос от отчаяния и неверия. Чтоб не орать «нет», разрывая горло. Этого ведь не может быть. Она такая красивая, юная, талантливая. Она сама жизнь? О какой смерти мы тут говорим! Она не может умереть… не она и не ребенок. Что значит не успеем? Что значит это конец?

Принес ее к окну, а она голову мне на плечо положила и водит пальчиком по моей щеке. Мы молчим. Долго молчим, потому что говорить не хочется, да и не нужно. Я ее держу, а она меня за шею обняла и прижалась ко мне.

— Мне сон приснился… моя сестра села рядом со мной на постель и сказала, что, если на Новый Год выпадет снег, мы с малышом не умрем. Значит, еще не пришло мое время и ребенок выживет. Он ведь выпадет, правда? Снег? Выпадет, Дима?

Я посмотрел на лужи, на грязь и слякоть. Какой снег?… Его до середины января нет в прогнозе. Не зима, а болото. Но я повернулся к ней и, отвернув от окна, прижался губами к ее лбу, не сдержав стон. Маленькая моя…сердце сжимается. Конечно ей страшно и мне до боли, до судорог страшно. И за нее и за ребенка страшно и как правильно поступить я тоже не знаю. Потому что не видел смерти никогда и видеть не хочу. Потому что я за нее бороться буду за девочку мою.

— Конечно, выпадет, психолог. Обязательно будет снег. Ты мне веришь?

Склеры невыносимо обожгло солью, но я проглотил огненный комок и посмотрел ей в глаза. На худеньком личике они казались такими большими. Такими светлыми. ЕЕ вера в меня вот что давало мне силы жить дальше, вот что делало меня настолько мощным. Никто и никогда в меня не верил. Кем я был для всех? Проституткой, подстилкой? Ходячим вибратором. Кто смотрел на меня как на человека? Только она посмотрела…и я за отражение в ее глазах сдохнуть готов.

— Верю… Я тебе верю.

Он выпадет. Этот проклятый снег обязательно выпадет. И сам себя ненавижу за эту ложь. Не выпадет! Не бывает чудес! Всю неделю плюс пять будет!

Когда от нее вышел передо мной завотделением выросла. Ольга Ивановна. К себе позвала. Я знал о чем она будет говорить.

— Вы должны понимать, что на кону сейчас жизнь пациентки и аборт — это самое верное решение. Он разгрузит организм и сердце получит передышку. С ее проблемой вообще беременеть было нельзя.

— Я понимаю. Но…она не хочет. И я не могу ее заставить.

А самого корежит всего, говорить не могу, голос срывается и кажется, что кожа лоскутами слазит с изнанки. Я сейчас просто не сломаюсь, на колени рухну и буду рыдать. От безысходности, от необратимости, от какого-то жестокого понимания, что я ничего не контролирую и решать тоже не могу.

— А надо бы смочь. Потому что счет не дни, а на часы. Ее анемия не позволяет нам оперировать. Мы словно ходим по кругу. Беременность ухудшает ситуацию.

— Что я ей скажу? Убей нашего ребенка?

— Спаси свою жизнь!

— Она не видит своей жизни без этого ребенка. Отнимем его и она…она не сможет дальше жить. Понимаете? Этот ребенок и есть ее надежда! Он не дает ей сдаться! Она борется ради него.

Если бы я мог и знал, что она меня услышит, а прийти и снова потребовать избавиться от малыша я не мог. У меня бы язык не повернулся. Я бы просто не произнес эти слова вслух. Черт, да я бы лучше откусил этот сраный язык на хрен.

— Эта неравная борьба. И я ничего обещать не могу. Только выжидать. Будьте готовы ко всему!

* * *

Я шел по улице, наступая на лужи, и ревел. Не мог сдержаться. И пусть кто угодно сотрясает воздух, что мужчины не плачут. Хорошо. Значит, я не мужчина. Потому что меня разрывало на части такой адской болью, что казалось, я ее просто не выдержу. Иду мимо витрин магазинов и не знаю, куда иду и какой в этом смысл… Остановился напротив книжной лавки, закурил, глядя на витрины и на свое отражение. Плачущий клоун, Казанова, потерпевший полное фиаско, неудачник. Я никогда не верил в счастье… а когда поверил, оно начало просачиваться сквозь мои пальцы. И будто не было его счастья этого. Сколько я его чувствовал? Минуты, часы? Несколько дней за всю свою жизнь.

Затуманенный взгляд просочился сквозь стекло. На полках сказки стоят, гирлянды развешаны, елка мерцает. Кто-то еще верит в чудо… а мое умирает там в больнице, и я ни черта не могу сделать. Взгляд зацепился за книгу с обложкой с деревом, на котором висит один единственный лист. Автор О’Генри… И я когда-то этот рассказ читал…

Словно ударом под дых…Я выкинул сигарету и схватил свой сотовый, лихорадочно набирая номер Осы.

— Мне нужно продать мой сотовый. Знаешь кого-то, кто купит?

— Ты чего?

— Мне очень надо!

— Зачем?

— Потом скажу. Так знаешь?

— Я куплю.

— Отлично. Когда?

— А когда надо? Могу после Нового года.

— Нет! Мне надо вчера!

— Понял. Деньги кину на карту. Сотовый отдашь после праздников.

— Спасибо, брат.

Отключился и набрал бывшего однокурсника.

— Ты как-то хотел мою тетрадь со стихами купить и ноты. В силе еще?

— Ты ж не хотел продавать.

— Обстоятельства изменились.

— Дам не больше сотни баксов.

— Давай. Где встречаемся?

Отключился, снимая на ходу в банкомате деньги, которые перевел Осадчий. Снова набрал номер одного из клиентов деда, когда-то вместе за одним столом сидели водочку пили. Он был владельцем магазина электротехники.

— Максим Петрович, добрый вечер, это Смирнов. Да все нормально. Мне у вас надо кое-что купить… очень надо. Надеюсь, вы мне поможете…

Когда я сказал ему, что мне нужно, он присвистнул.

— Ого! Зачем тебе столько?

— Надо. Очень надо. Найдете?

— Найду. На складе проверю и по своим точкам. На когда надо?

— Прям сейчас надо.

— Ну сейчас не обещаю, а завтра привезу. Ты где обитаешь?

— Черт…пока нигде. Завтра съезжаю.

— Значит со склада заберешь. Адрес скину.

Я отключился и прыгнул в автобус, глядя на лужи на асфальте.

«Обязательно выпадет снег. Ты мне веришь, маленькая? Он выпадет! Будь он проклят! Но он выпадет! Чертов снег!».

— Эй! Ты!

Как уже привычно, когда возле меня тормозит тачка с тонированными стеклами и какие-то чуваки хватают за руки, чтобы засунуть поглубже в машину. И я знаю зачем и знаю к кому. Только хер там. Я уже ничего не боюсь. Пусть и кости ломает и пересчитывает. Мне плевать. Заодно поговорим о сыночке его…

В этот раз привезли за город в лес. Значит долго говорить не будут. Ушатают и прикопают. Свободин стоял возле машины в длинном пальто, в перчатках. Ждал. Голова снова не покрыта и седина его в глаза бросается. Он за это время, кажется, осунулся и сам на себя мало был похож. А рядом с ним…Как неожиданно. В этот раз не один? В этот раз с сыночком? Помирились, да? Как там говорят? Горе объединяет?

— Ты что наделал, мразота? Ты за что мне мстишь, маленькая тварь?

Рыкнул Свободин старший и сделал шаг ко мне.

— Мщу? Вы себе льстите. Я думать о вас забыл!

— Ты к дочке моей зачем полез, ублюдина? Изначально зачем? Вы ведь не просто так познакомились?

— Так мне сынок ваш заплатил, вы не знали?

Останавливается и внимательно смотрит на меня. Потом оборачивается к сыну. У того на лице недоумение, он явно растерян.

— Бред!

— Та ладно? Серьезно? Как легко можно было убрать ненужную наследницу, вычеркнуть из завещания. Всего лишь оскверинить, всего лишь сделать так, чтлб в ней разочаровались. Ты ведь ничем не побрезговал? Нашел для нее лучшего мальчика по вызову!

— Что он несет? — Свободин повернулся к сыну и его густые брови сошлись на переносице. А мне нравилось.

— Как забавно, что вы решили прибить меня вместе. Папочка с сынком. Семейная месть ублюдку, опорочившему дочь и сестру. Только вначале спросите у вашего сына как он выбирал для нее мужика…для вашей дочери, и как потом заставил его слиться. Он даже придумал, что вы мой отец.

— Сукааа!

Руслан бросился ко мне и ударил в солнечное сплетение так что дух на хрен перехватило, я схватил горлом воздух. Ничего. Насрать. И не такое уже проходили.

— В моем кармане сотовый, там последний разговор на диктофоне. Послушайте, Геннадий Арсеньевич. Вам интересно будет.

— Какой на хер телефон! Ты врешь, сукин сын! Ты к моей сестре какого хера полез? Ты ведь сам ее нашел!

Говорит и бьет так, что у меня, сука, глаза закатываются.

— Стой! Стой! Руслан! Давайте его сотовый!

— Папа! Да, врет он все! Что там уже может быть?

Я заплывшими глазами смотрю, как они ковыряются в моих карманах. Руслан выхватывает сотовый, но Свободин успевает выбить его из рук сына и поднимает с пожухлых листьев.

* * *

— Отпусти…ты делаешь мне больно!

Разжал пальцы, опуская ее на пол, но не давая даже пошевелиться.

— Откуда мне знать, что ты не наделал копий?

— Не наделал. Ты знаешь, что, если сказал так и есть. Тебе придется мне поверить!

Покрутил перед ее носом флешкой.

— Говори!

— Свободин встретился со мной…ему нужна была моя помощь. После той аварии…если ты знаешь о чем я. Отец лишил его наследства и выгнал из дома. Все свое состояние он переписал на Диану, на свою единственную дочь. Он возлагал на нее огромные надежды. Для того чтобы вырасти снова в глазах отца нужно было опустить Диану…для этого наняли тебя.

— Сука! Ублюдок! Хренов сукин сын! А моя мать?

— Ты все начал портить!

— Какая ему была на хрен разница!

— Ну а вдруг отец все оставит внуку….ты об этом не думал? Если Диана умрет, а еще и сделает аборт разве это не решит все проблемы? Я тебе этого не говорила! Дай сюда флешку!

* * *

— И ты поверишь какой-то там…я понятия не имею кто это! Меня подставили!

Это были мгновения, когда я смог вырваться. Дернул плечами и просто оказался на свободе. Перед глазами адская пелена. Черная. Такая беспросветная, что кажется она весь дневной свет сожрала. Бросился на братца. Повалил на землю и жестко, метко в грудак, в голову, по ребрам. Быстро и рвано.

— За Диану! За ребёнка! За меня! За Диану!

Чувствую, каак меня оттаскивают, как самого прессуют жестко, сильно, но отпустить мразоту не могу. Меня словно врастило в него, меня ненавистью прижгло так, что я бью и остановиться не могу. Пока не отшвырнули и не отлетел на несколько метров, не оглушили ударом по голове. А я боли не чувствую, потому что внутри так больно, что кажется сейчас сгорю, заполыхаю как факел.

Пищит Руслан, но Свободин держит сотовый и смотрит на сына. Несколько минут, не моргая. Потом телефоном по лицу, так что нос в кровь и тот корчится от боли, сгибаясь пополам.

— Поехали! — кивает мне и его люди снова толкают меня к машине. — Я с тобой не закончил!

— Папа! Стой! Папа!

— Глаза чтоб тебя мои, мразь, не видели! Думаешь я не знаю про наркоту? Думаешь не знаю про долги? Я только понять хотел…до какой степени ты можешь опуститься! Мог бы сам бы пристрелил!