Глава 39
Глава 39
Банька у домовых и впрямь вышла на славу – и пара хватало, и воды, и квасу душистого, и веников упругих. Сов и царевич целый час провели в мыльне, несмотря на то что Иван торопился скорее в горенку, к жене любимой. Напарились, намылись, вышли под звездное небо в одних сорочках – загляделись.
– Особое время настает, – сказал хрипло Сов, – завтра уже осенины3…
– Значит, завтра к царю и пойдем! – твердо сказал царевич, ощущая бесконечность раскинувшегося над головой неба.
Постояли они еще минуту и в терем пошли.
Сов – в мастерскую, на топчан, а Иван под самую крышу – в светелку, под соболье одеяло, к ладе своей.
Всю ночь над царским теремом грохотала гроза. Лил дождь, гремел гром, сверкали молнии. Опытные старики пугали молодежь: где это видано – на осенины гроза? Ладно бы дождь холодный зарядил, а то ведь сверкает так, что в палатах царских светло, и гремит, словно табун по крышам несется! Неладно это все!
Только матушка-царица в своей светелке поясок новый плела да усмехалась. Ей ли не знать, как у ведовки да мага свадьба празднуется? Какие силы собираются, чтобы поплясать в небе над их опочивальней? Забыли жители столичные, как на царскую свадьбу гроза смыла почти месячную засуху. Как гремело и сверкало почти три дня, когда Берендей на Премудрой женился. Правда, свадьба та летом была, никто и не запомнил. А теперь вот сын, Иванушка, ладу привел…
Царица уронила слезинку на красно-белый нарядный пояс и не стала ее смахивать – пусть бабкины слезы будущему внуку оберегом станут!
Поутру Иван и Елена не спешили вставать. Нежились под собольим одеялом, обнимались, сладко целуясь, пока не выкатился шариком из угла домовой:
– Вставай, царевич! Царица-матушка меня прислала, невесту везут!
Пришлось молодым подниматься да собираться.
Василиса к невестке кикимор прислала – с нарядом замужним, с убором драгоценным, да и сама принарядилась в платье царское, кокошник жемчужный с каменьями, да летник, золотом шитый, соболем отороченный. Чтобы издалека видно было – царица шествует!
Тут зазвонили колокола, загудел народ, распахнулись ворота, въехала колымага скромного вида, но стрельцами окруженная, и к высокому крыльцу царского терема медленно, шажочком покатилась. На крыльце невесту сам царь Берендей встречал с сыновьями, да бояр и боярынь видимо-невидимо. А холопы да слуги верные все крыши-заборы обсели, чтобы разглядеть, что ж там за Елена такая Прекрасная!
Будто в ответ распахнулась калиточка резная царицыного терема. Шмыгнули оттуда домовые, катнули красную дорожку суконную до самого царского крыльца! Не простую дорожку – заговоренную! Катится дорожка и всех со своего пути распихивает. Народ возмущается, кричит, пытается дорожку эту затоптать, да встать на нее никто не может. Так и докатилось суконце красное до самого крыльца – уперлось в ноги царю-батюшке.
Потемнел лицом Берендей, поднял голову, глянул на того, кто посмел своей дорожкой путь для невесты перекрыть, да и застыл, позабыв, как выдыхать надо.
Во всем блеске позднего осеннего солнышка шла к нему по дорожке червленой Василиса Премудрая. Кокошник сиял, бармы царские зеленые да алые лучики в стороны разбрасывали, наручи шелк изумрудный прихватывали, летник темно-зеленый, золотом шитый, сиял-переливался. Ничуть не изменилась царица-матушка за десять лет, тоньше разве что стала да печальнее. Но шагала все так же ровно и плавно, аки лебедь белая. И гордость материнская на ее лице цвела!
Перевел взор Берендей жене своей за спину и губы в полоску сжал. Иван, сын его меньшой, шел в наряде царском, а с ним под руку, в алом летнике, в алом же платье, да в кокошнике жемчужном – Прекрасная шла потупившись.
Открыл было рот царь Берендей – на сына-неслуха рявкнуть, невестку будущую приструнить, да и застыл. Наряд на Прекрасной не девичий – женский! А Иван ее по руке погладил, успокаивая, и кольцом серебряным блеснул. У мужа молодого колечко серебряное, у женки молодой – золотое!
– Ах, прохвост! – только и успел царь сказать, как царица-матушка до него добралась да рукой своей уста ему затворила.
– Не смей нашего сына бранить! Не знаешь ты ничего, Берендей, а уже винить собрался! Ну-ка, пасынки мои, сами признаетесь в делах черных, или мне свидетелей призвать? – и голос ее благодаря Ивану разнесся по всему двору и до города долетел.
От удивления все, кто возмущался, замолчали тут же, а Василий и Артемий так с лица спали, что царь-батюшка и сам догадался, что дело тут нечисто. Обернулся к ним со всей своей могутной силой, пристукнул по крыльцу посохом царским, требуя ответа.
Однако ж хватило царским сыновьям гонору – выступил вперед Василий, да и сказал:
– Ты, отец, при своих ближниках клялся, что уступишь престол тому, кто привезет тебе Жар-птицу! Выполняй свое обещание!
– Да, отец, – поддакнул Артемий, – уступай трон Василию! Пора уже!
Прищурился Берендей, но тут окружили царевичей змеевичи и начали то же самое кричать:
– Уступай трон, царь Берендей! Обещал, выполняй свое обещание!
И голоса их далеко разносились по двору и по городу. Оглянулся царь на бояр своих, а те стоят потупившись. Кто Артемию золота должен, кто Василию дочь свою подсунул и ждет – вдруг да женится на ней царевич? А не женится, так хоть золота отсыплет или городок в провинции подарит “на прокорм”?
Помрачнел Берендей. Понял, что упустил свой Двор. Кто-то уж давно на сворке у Артемия сидит, кто-то Василью пятки лижет. А царица-матушка вдруг посветлела лицом, да и добавила:
– Верно все, царь Берендей. Обещал трон отдать тому, кто добыл Жар-птицу, отдавай! Сын твой умен, красив, да и женат уже, все условия выполнены!
Замолчавшие было змеи зашипели дружно. Приосанившийся Василий волком на брата младшего посмотрел, а вперед Белый Сов выступил:
– Я волхв, хранитель пути. Приставлен был к Ивану-царевичу, чтобы он верно путь царский прошел. Вот, государь, смотри! И вы смотрите, люди служивые да посольские, и змеины детища смотрите, потому что клятву дал государь строгую и выполнит ее до последней буквицы!
Взмахнул Сов рукавом, раскинулось словно бы полотно белое, а на нем поплыли картины живые – вот Василий под яблоней храпит, вот Артемий на сеновале посапывает, вот Иван птицу-Жар схватить пытается.
Ахнул люд честной – загляделся.
А картины дивные дальше плывут. Вот Василий да Артемий царя-батюшку выслушали, поклонились, вышли из терема да… плюнули! Денег взяли, одежду новую, клинки ржавые, и в трактир – пить, гулять, веселиться. А Иван по Кошевой долине идет, за каждого окамененного молится!
Тут уж даже змеи шипеть перестали – больно страшное место!
Дальше больше – вот Василий с плетью за девкой какой-то погнался, вот Артемий, пьяный до изумления, стол перевернул, а вот Иван – с Кощеем самим беседы ведет!
Так и смотрели все гости и сам царь молча, как Иван добыл Елену Прекрасную, да коня златогривого, да Жар-птицу. Как братьев нашел да спас, как разбойники на него напали и чуть на тот свет не отправили.
А в финале чудес своих ведовских показал Сов венчание Ивана и Елены, хор поющих черничек да постель, соболями устланную.
Выдохнули тут бояре с облегчением. Вроде и выполнят все, что Василию да Артемию обещали, а все же не пустят на трон Тридевятого недостойных!
Уловили это змеевы, зашипели, зубы ядовитые показали, да только царица-матушка не лыком шита. Не зря десять лет в Девичьей обители просидела – махнула рукавом широким да змеиной травкой всем подколодникам глаза запорошила. Попадали змеи, скуля и стеная, а стрельцы уж по приказу царя их скрутили да в погреба холодные заперли. Змеевичи – они холоднокровные, на льду в спячку впадают.
Царевичей тоже государь велел под стражу взять, цепями обкрутить да в погреб утащить.
– Пусть там посидят, охолонятся. Ночью сонным зельем всех напоить да вывезти в Змеиное царство. Деду их в подарочек. Полез в мое Тридевятое со своим змеиным уставом, пусть сам с внуками нянькается! А теперь указ мой царский! Дьяк приказный, пиши!
Тут же из поредевшей толпы вынырнул крепкий мужик с переносным письменным прибором, пристроился у крыльца и под громкие слова Берендея зацарапал гусиным пером по свитку:
– Я, царь Берендей, выполняя свое обещание, передаю престол мой и корону сыну младшему, Ивану-царевичу! Поелику он соблюл все условия, оговоренные в моей клятве, а кроме того женился, то быть через три дня пиру великому и венчанию на царство!