Глава 42

Глава 42

Появление змеиного царя приглушило веселье, так что пир понемногу завершился. Бояре с поклонами покинули царский терем, слуги начали собирать со столов, Иван повел утомленную Елену в опочивальню, да и Сов со своей Птичкой за ними наладились. Василиса развернулась было за сыном, да Берендей поймал ее за рукав:

– Постой, жена моя…

Царица одарила мужа тяжелым взглядом:

– Ой ли? Десять лет была чужая, а теперь опять жена?

Берендей угрюмо насупился:

– Я с тобой не разводился!

– Всего лишь на верную смерть послал, да позабыл и про меня, и про сына! – строго сказала Премудрая. – А ну как добился бы Змей своего? Осталась бы я на той тропинке, где твори стрельцы полегли!

Берендей нахмурился и засопел:

– Не знал я, что это Змеевы козни!

– Не знал, – согласилась Премудрая, – но слушать меня не захотел и сына от себя с радостью отослал.

Царь потупился, признавая свою вину, но тут же как мальчишка упрямо вскинул голову:

– Все равно ты моя жена!

– Жена, жена, – покивала Василиса, – да десять лет спала одна. Пошла я спать, царь-батюшка, долгие осенины случились.

Берендей, не веря своим глазам, наблюдал за тем, как Премудрая чинно двинулась к своему терему.

– А как же я? – спросил он.

– А ты так же, как последние десять лет, – кивнула Василиса, удаляясь.

Берендей не знал, что делать – кулаки сами сжимались от гнева, а разум, еще не затопленный раздражением, напомнил, что жена его Премудрая. Просто так на кривой козе не подъедешь!

Вдруг царь ощутил, что кто-то стоит за его спиной. Он резко обернулся и увидел незнакомую девицу. Хотел было шугануть, приняв за чернавку, но больно та прямо стояла, да и платье на ней богатое.

– Ваше царское величество, – поклонилась девица, – Наталья я, дочь боярская! Если позволите… царица-матушка наша цветы любит… Травки разные полезные… В монастыре она от царской роскоши поотвыкла, все сама делала наравне с прочими черницами, а вот цветы любит очень!

Сказала такое девица, поклонилась снова и скрылась в переходе.

Задумался Берендей.

Ушел в свою царскую опочивальню, встал у окна, на терем царицы поглядел. А ведь было дело – дарил он своей Премудрой букеты сирени такие, что еле в руках заносил. Обрывал для нее тюльпаны в хазарском каганате и просил тамошних колдунов продлить жизнь цветочкам аленьким, чтобы мог он порадовать свою царицу. Да и садик ее розовый пополнял каждый раз, как привозили купцы в столицу новый сорт. Только вот осенины на дворе. Какие уж цветы?

Задумался Берендей, крепко задумался, а вскоре велел к себе позвать царского своего златокузнеца. Да велел ему букет изготовить невиданный – из цветов каменных. И чтобы сирень обязательно была, и тюльпаны, и розы самой тонкой работы!

– Помилуйте, ваше царское величество! – повалился в ноги старик. – Это ж года два работы! Придумать букет, нарисовать, материалы подобрать, каменья да золото закупить, да еще все собрать и сотворить!

Берендей поморщился.

Драгоценный букет – это не браслет-зарукавье или перстень-жуковинье, таких заготовок у златокузнеца нет, а ждать царь не хотел. Не терпелось ему супругу порадовать!

Отпустил государь старого мастера и опять задумался. Что же делать, где посреди осени цветы взять? Слышал он, что в богатых боярских домах искусные садовники выкапывают по осени кустики сирени, прячут их в погреба, а весной оттаивают перед праздниками да выгоняют цвет на радость господам. Только кустики после такого выбрасывают, не живут такие деревца, все силы в последний цвет вкладывают.

Еще порой девки дворовые в горшки садят барвинки или душистую травку какую вроде мяты, да только не цветут те травки, а в горшке растут для пользы – чтобы в блюдо добавить можно было.

Где же взять цветы осенью, коли даже златокузнец помочь не может?

Уснул Берендей, и приснилось ему то лето, когда он ухаживал за Василисой. Премудрая тогда совсем девчонкой была – тонкой, звонкой, шустрой. Царь увидел ее в роще у реки, где она плела венок, чтобы пустить его по воде в купальскую ночь.

Он тогда уже оправился от потери первой жены и решил выйти в люди – натянул рубаху простую, без вышивки и дробниц, штаны плисовые попроще, сапоги поношенные из охотничьих, да на гуляния пошел. Думал повеселиться у костров, выпить сладкого меда или духовитой браги, поплясать, поцеловать пару разбитных девчонок, а налетел на нее, сидящую на берегу, и все на свете позабыл.

Сидел в кустах, смотрел, как венок плетет, как наговор шепчет, как по воде его пускает… Кинулся вслед – поймал! Принес ей, поцеловал, резчиком по дереву назвался и всю ночь у купальского костра с Василисой провел. Прыгали через огонь, пели, плясали, целовались под кустом калины, а потом он ее отвел домой и…

Берендей проснулся, сел на кровати и стукнул себя по лбу!

– Вот ведь дурак старый! Я ж тогда Премудрой своей прялку резную подарил. С лебедями! Лебедушкой своей назвал, замуж позвал… Эх-х-х! Придется стариной тряхнуть!

Выбрался царь из перин ни свет ни заря. Позвал боярина дежурного, велел умыться подать да простое платье, домашнее. Облачился наскоро и пошел туда, где уж лет пятнадцать не бывал – в малую горенку в самом дальнем углу его терема.

Вошел и поморщился. Сыростью тут пахло и пылью. А как свет зажгли, стало понятно, что даже из запертой горницы пропали резаки и стамески, вычурные кедровые доски, крепкие лиственничные и яркие – заморского красного дерева.

Вздохнул государь и кликнул хлопов. Велел печь топить да порядок наводить. Все вытащить, побелить и вымыть. Доски отдельно сложить, инструмент отдельно, а мусор всякий да стружки – сжечь.

Сам же велел кафтан теплый подать, уличный, да колымагу заложить – желает царь на торжище ехать!

Рано еще было, не рассвело даже, но пока холопы набежали, пока бояре кафтан подали, пока коней запрягли – вот уж и белый день!

Выехал Берендей на торжище да велел в ряд с инструментами поворачивать. Долго искал мастера, смотрел стамески да резцы разные, ногтем пробовал, липовую дощечку ковырял, наконец набрал всяких разных, велел завернуть в войлок слегка промасленный да на Лесную площадь ехать – доски выбирать.

Вот уж изумились торговцы лесом, когда увидели царскую колымагу, а потом и самого царя среди возов с кругляком, досками и дровами!

Походил Берендей, повздыхал, но нашел все же, что хотел – звонкую высушенную кедровую доску приятного розоватого цвета, с тонким смолистым ароматом. Велел в колымагу три штуки уложить и вернулся во дворец.

А там уж и горенку его очистили, вымыли и побелили наскоро.

Сбросил государь кафтан, дверь запер, сел на низенькую скамеечку да принялся за дело. За двадцать почти лет позабыли руки его, как резак держать, как киянку, как вести резьбу не прямой полосой, а изящным завитком… До самого ужина царь не появлялся – даже обед пропустил. Ругался, кричал что-то невнятное, но из горенки тайной не выходил.

Вечером явился к столу мрачный, поснедал юшки, потер непривычно намозоленные руки и обратно в каморку свою ушел.

Бояре заволновались – здоров ли государь, но Берендей только отмахнулся:

– Здоров я! К венчанию на царство готовьтесь! Да коли Жар-птицы прилетят, сообщите.

– Так прилетели уже, государь! – растерялся боярин. – Их царевич с царицею встретили, в гостевые палаты поселили. Велели всем к свадьбе готовиться – сразу после венчания на царство!

– А, хорошо! – отмахнулся Берендей и опять ушел в свою каморку.

***

На четвертый день после пира царский терем пребывал в суете.

Бегали по двору и службам теремным слуги, сновали по галерейкам и лестницам солидные бояре, уточками шуршали во внутренних покоях шелками маститые боярыни: все наряжались и собирались ехать в собор – смотреть, как царь Берендей будет Ивану-царевичу передавать трон и венец царский.

В царицыном тереме домовые и кикиморы носились шустрыми разноцветными клубками, торопясь нарядить хозяюшку, ее невестку и сына, да и Сова с его Авой не забыть.

Гости – целое семейство шустрых, огненно-рыжих Жар-птиц – тоже подливали масла в огонь. Яркие, бесцеремонные, сияющие рыжими косами и причудливыми нарядами, они то и дело устраивали очередной переполох. То рыжеволосые мальчишки и девчонки начинали перебрасываться яркими огоньками – в деревянном тереме! То, блестя зубами, очередной красавец со слегка птичьим носом и рыжей косой подкатывал к смущенной румяной боярышне, вгоняя ее в краску, а родителей – в гнев. То какая-нибудь девица огненной птицей вдруг падала на пробегающего мимо боярского сына, а потом с разочарованным криком улетала обратно – на галерейку гостевых покоев.

В общем, сумбур, суета и полная анархия. Царевич сидел в материнском тереме, царица и царевна там же прихорашивались, а царь из своей каморки не появлялся. Велел только кафтан парадный приготовить да венец мелом начистить.

Наконец час настал!

Зазвонили колокола, собирая народ на службу, распахнулась резная калиточка в царицын терем, вышли оттуда царевич с царевной, царица-матушка, да гости ее – волхв Белый Сов и невеста его Ава Огненная.

Сели все в колымагу, да задержались – царя Берендея поджидаючи.

Боярина к нему три раза посылали, пока вышел царь в кафтане клюквенном да в плаще нарядном, и в свою колымагу сел, и отмашку дал – в собор ехать.

Там уже со всей столицы и деревень окрестных народ собрался, ожидая увидеть царскую семью в такой важный день.

Иван волновался, Елена нервничала, даже царица-матушка зорко вглядывалась в толпу, ожидая неизвестно чего, а вот царь Берендей лихо выпрыгнул из своей колымаги, улыбнулся, помахал рукой и легко, как мальчишка, взбежал по ступеням на самый верх храмовой лестницы:

– Люди добрые, – сказал он громко, – я уже не молод!

Толпа в ответ грохнула задорным смехом.

– И все же, – вздернул бороду Берендей, – я уже не молод и хочу передать венец царский своему сыну Ивану! Не просто так передать, а блюдя клятву! Венец свой и трон передаю тому, кто добыл и привез в терем царский Жар-птицу, коня златогривого и Елену Прекрасную! Подойди сюда, сын мой!

Иван, немного волнуясь, подошел к отцу, склонил голову, а тот просто снял со своей головы венец царский, водрузил на голову сына, потом обнял его троекратно, прижимая к груди своей, так же обнял и невестку и отступил в сторону, пуская вперед священника для помазания маслом.

Звонили колокола, шумела толпа, радостно вопили что-то мальчишки, сидящие на крышах и заборах, а бывший уже царь Берендей ворвался в колымагу ахнувшей царицы, упал на сиденье, полез под плащ и вынул оттуда… прялку резную, цветами украшенную!

– Вот тебе, лебедка моя, подарочек! Своими руками вырезал! – похвастался Берендей. – Знаю, что огорчил я тебя изрядно, но и сам без тебя не жил, а существовал! Позволь мне рядом быть с тобой, хоть где!

Взглянула на него Премудрая, показалось – слезы в глазах мелькнули, но улыбнулась:

– Что ж, царь мой, вижу, без куска хлеба мы не останемся! – и стукнула в борт колымаги, давая кучеру знак отправляться назад в терем.