Глава 41

Василиса – Отец, поясни, – Ванюшка кривится, стискивает челюсти. Видно, что ему стоит большого труда держать себя в руках. – Сначала ты рассказываешь мне, что я не более чем нанятый сотрудник. Потом даешь понять, что у тебя есть уважаемые друзья, с которыми я поступаю некорректно… Твои бесцеремонные замечания насчет моей невесты… – он повышает голос. Резко оборачивается к матери. – Твой звонок, мама! – Боже, – Надежда заламывает руки, в ее глазах появляются настоящие слезы. – Простите меня, простите! Этот спектакль… Это отработанный текст! Я этот номер устраивала уже раз шесть! Нет… Семь… Трижды для Ника и четыре раза для Петра, – она судорожно вздыхает. – И каждый раз, когда я говорила их избранницам, что жених рискует остаться без наследства, дамочки растворялись одна за другой. Но вы… – она переводит взгляд на меня. – Вы пошли и подали заявление, – по ее щекам текут слезы. – Простите! Я не верила. Я думала… Если не сможете простить, – срывающимся шепотом продолжает она, – то попробуйте хотя бы понять… Ваня закрывает глаза, глубоко вздыхает. Вижу, как ходит кадык по его шее… – А Кощевой? – тихо, но с вызовом спрашивает он отца. – Мразь, которой не место в цивилизованном мире, – неожиданно горячо выкрикивает Царев-старший. – Я уже поднял все свои связи, – он вскакивает. – Подключил Интерпол, – тут его запал проходит, и он оборачивается ко мне. – Простите! – он смотрит на меня. – Простите, если бы я только знал! Василиса, я не знал, что это настолько гнилой человек! Я просто… – он жмурится, взмахивает руками. – Мне нужно было видеть, пойдет Ваня на сделку с совестью или не пойдет! Но что все дойдет до такого… Он не избежит наказания… – Царев трясет головой, будто пытаясь стряхнуть с себя события прошедшего вечера, запускает руки в волосы. – Иван, – тихо обращается он к сыну. – Я должен был знать, что я не ошибся на твой счет. Мы любим вас всех троих, но ни Ник, ни Петр не смогут руководить бизнесом, не отступая от наших идеалов и принципов. Мне надо было понять… – Проверка, значит, – горько усмехается Иван, отодвигая от себя бумаги. – Ну и как? – он смотрит на отца с яростью, с вызовом. – Проверил? – Ваня, – бросается в сторону сына мать. – Остановись, жена, – перехватывает ее руку Царев, – он прав, – говорит упавшим голосом. – Такое не прощают. Мы тебя таким вырастили, – обращается он к сыну. – И я горжусь тем, какой ты получился. Мать права. Не простишь. Но попробуй хотя бы понять. Царев-старший патетично откланивается и в полной тишине выходит из нашего дома. Всхлипывая и оглядываясь, за ним следует его жена. Закрывается дверь. Пару секунд мы оба молчим, но вдруг… – Да черт! – Ванька бросает об пол не прошитый договор, будто тот в чем-то виноват. Листы жалобно и грустно разлетаются по комнате, а мой любимый скрючивается, запустив руки в волосы. – Ваня, – кидаюсь к нему, – Ванечка, родной мой… Он просто молча сжимает меня в объятьях. Стискивает, прижимает к себе. Только сейчас он не прячет меня от всего мира. Сейчас он держится за меня. И я это чувствую. Чувствую его шумное, срывающееся дыхание у себя на затылке. Его барабанящее сумасшедшую дробь сердце, его напряженные, стискивающие ткань моего халата пальцы… – Попробуй поговорить с ними, – шепчу. – Для тебя это важно. И для них. Они ошиблись и понимают это. Поговори с ними… Ради нас, – закидываю голову, глажу его по лицу, – ради того, чтобы у наших детей были бабушка и дедушка. Ванька вздрагивает. Кажется, усмехается, утыкается лбом в мой лоб. – Я за эту неделю почти поверил, что отец – чудовище, – произносит глухо. – Он очень старался, чтобы ты так считал, – шепчу ему. – Он на пару дней и стал им, чтобы быть уверенным, что ты не такой… – Васька, – Иван снова прижимает меня к себе. Теперь не держится. Теперь просто наслаждается. Уткнулся носом в ложбинку между шеей и плечом, сопит. – Пойдем, догоним их? – спрашиваю с надеждой в голосе. – Ты уверена? – смотрит он на меня испытующе. – Нам нужно как минимум поговорить, – киваю. Ванька жмурится, вздыхает. – Пошли… Тянет меня за руку на улицу. День начинается яркий, теплый… Старшие Царевы не ушли. Они замерли в паре шагов от нашего дома. Отец стоит, держится за ствол дерева, мать рядом – уткнулась в его плечо. В яблонях, которые мы всеми силами старались сохранить, вовсю щебечут птицы. Зелень, подсвеченная лучами еще не поднявшегося солнца, переливается, словно россыпь изумрудов. Комплекс просыпается. Уже слышны крики на кухне. Где-то вдали запустили газонокосилку, и ветер приносит запах свежей травы… – Какое же хорошее место ты построил, сын, – оборачивается к Ивану отец. – Я старался исполнить твою мечту, – немного с грустью отвечает ему мой Ванечка. – Ты исполнил, – кивает Царев. – Исполнил тем, что родился. Ты моя самая главная мечта. Мать всхлипывает, Ваня делает шаг вперед, протягивает отцу руку… Ах! Я и не замечаю, как мы оказываемся в их объятьях. Надежда сжимает меня, причитая: “Девочка, какое же ты сокровище, прости нас. Простите нас, дети… Василиса! Красивая какая! И имя красивое… Как он зовет тебя ласково…” А отец молчит… Я вижу, что все слова сейчас встали у него поперек горла. Он не может произнести ни звука. Он просто сжимает в объятьях своего сына, который вырос, кажется, даже лучше, чем Царев-старший мечтал, и он счастливо молчит…