Глава 3

Слова уже сорвались с губ, но осознание сказанного пришло позже. Назад дороги нет. Меня затопил горький страх. Страх открыться. Страх быть непонятой. Страх порушить одним махом то счастье, которые мы выстраивали все эти месяцы.

Как же поступить? Подготовить Измайлова или высказать в лоб? Дождаться, когда посиделки закончатся? Объясниться при всех?

Ай, будь что будет!

Без лишних слов я отвела Стаса в туалет и достала россыпь тестов на беременность. Разномастные пластинки легли перед изумленным Измайловым, который даже не сразу врубился, что это такое.

— Вот.

— Что это? — Он с удивлением рассмотрел один со всех сторон. — А-а-а. Тест? От Насти, что ли, осталось? Странно. Она не жила здесь, когда узнала про беременность. Неужели позже подложила?

— Они не Настины…

— А чьи?

Мамочки, что за глупый вопрос. Наших соседей, чьи же еще. На рассвете я вытаскиваю их из помойных контейнеров и складирую дома, потому что таков мой маленький каприз.

Кажется, моё молчание получилось очень уж красноречивым, потому что Измайлов внезапно побледнел.

— Даш, этого не может быть.

Он отшатнулся, будто бы увидел что-то отвратительное. Пугающее.

— Может.

— Нет, — сквозь зубы. — Ты не можешь быть беременна от меня.

— Ты хочешь сказать, что я залетела от порыва ветра?

Короткая пауза и ответ наотмашь:

— Я хочу сказать, что отец твоего ребенка кто-то другой.

Что?!

Так просто?!

Без единого вопроса? Без непонимания? Не колеблясь?..

Он даже не усомнился в том, что система дала сбой. Даже не попытался проанализировать ситуацию. Так легко поверил, что я изменяла ему с кем-то другим?

С моего лица схлынули все краски. Я с трудом удержалась от того, чтобы попросту не разреветься от унижения и жалости к самой себе. Сильнее всего хотелось убежать куда глаза глядят, только бы не испытывать чувства стыда за то, чего не совершала.

— Стас, это твой ребенок. Веришь или нет, но так и есть. Я не была ни с кем, кроме тебя. Ни в постели, ни в каком-либо другом плане. Давай обсудим…

— Мне надо подумать, — не сказал, а выплюнул, развернувшись, и вылетел из туалета.

Измайлов собирался в спешке, попрощался со всеми сразу, схватил куртку, ключи от машины и убежал из квартиры. А я не знала: надо ли его останавливать?

Не понимала, что делать. Как быть.

Жизнь будто разлетелась на миллиард осколков. Ещё днем всё было понятно и легко, а теперь…

Почему он так со мной поступил?..

— Куда ушел Стас? — удивилась мама.

— Срочные дела, — ответила замогильным тоном.

Мама только кивнула, а вот Анастасия Павловна изогнула бровь и очень долго сканировала меня взглядом. Но ничего не сказала.

Как же я хотела, чтобы всё закончилось. Исчезло. Растворилось. Перестало существовать. Чтобы меня оставили в покое, и я смогла просто лежать, свернувшись в клубок, думая над тем, как в одночасье потеряла всё.

Жалеть себя вообще просто простого.

Но мы договорились, что родители погостят у нас несколько дней, посмотрят город, сходят в театр. Не выгонять же их взашей?

Да и могу ли я остаться здесь сама?..

Куда мы пойдем, если Стас выставит нас из квартиры?..

Обручальное кольцо в эти секунды сдавливало палец, словно стало на три размера меньше.

— Дашенька! — позвала меня Анастасия Павловна. — Помоги старушке.

Она обнаружилась в туалете. Втянув меня внутрь, захлопнула дверь на защелку и обвела рукой тесты, что лежали на бачке унитаза. Я забыла их убрать, а никто не обратил внимания.

— Сокровище, ну-ка, расскажи, это что такое?

— Тесты на беременность, — обреченно.

— Уж вижу, что не золотые слитки. Ты беременна?

Кивок.

— От Стаса?

Кивок.

— А он, конечно же, не поверил этому?

Кивок.

Анастасия Павловна тяжко вздохнула и вложила тесты мне в нагрудный карман блузки.

— Спрячь. Я поговорю с этим недалеким мальчишкой. Вот баран! Он про свои проблемы только недавно обмолвился. А у меня как стрельнуло в сердце: бредни всё это. В нашем роду нет бесплодных, наоборот, все жутко плодовитые.

— Анастасия Павловна, не нужно… если он мне не поверил… если обвинил в измене… какая у нас будет совместная жизнь?

Каждый день жить с мыслью, что любимый мужчина считает тебя предательницей? Понимать, что он не доверяет тебе? Говорить и видеть в его глазах лед?

Нет уж.

Лучше порознь, чем так.

— Девочка, перестань. — Она стерла слезу, катящуюся по моей щеке, сгибом пальца. — Ты сама подумай. Мужик думает, что он бесплоден. Ему об этом врач сказал, бумажечку красивую выписал. Тем более Стасу однажды уже изменила красотка-невеста. Вдруг появляешься ты и показываешь всё это великолепие. Кто бы иначе поступил? Я бы сама не поверила на его месте.

— Но вы мне верите?

— У тебя при виде Стаса голос меняется, и в глазах зажигаются сердечки, — она поморщилась. — Что можно назвать любовью, если не это? Ты не могла изменить моему внуку.

Она приобняла меня за плечи, а затем шепнула на самое ухо:

— Поздравляю.

…Вечер близился к завершению. Мама намывала посуду, отец вытирал тарелки полотенцем и выставлял на столе, а я смотрела на родительскую идиллию и хотела разрыдаться. Но держалась.

Как же у них всё ладится, спорится. Ни единого сомнения. Они вообще когда-нибудь ссорились? Бросали всё и срывались в никуда, только бы не видеть друга?

Мои родители были образцово-показательной парой.

А их дочь — сплошным разочарованием.

Анастасия Павловна уехала, сославшись на давление. Родители улеглись спать в комнате. А я долго ещё сидела на кухне, бессмысленно таращась в окно на ночной город.

Ближе к глубокой ночи позвонил Стас:

— Оставайся дома, — сказал он тусклым голосом. — Так будет правильно. Я не отправлю твоих родителей ночевать непонятно куда. Да и ты… — замолчал. — Даш, разреши мне всё обдумать. Прости, что был резок. Я… — он хотел что-то сказать, но оборвал себя на половине слова. — Подождешь меня несколько дней? Пожалуйста, не возвращайся в общежитие.

— Куда поедешь ты?

— Считай, что я уехал в командировку. Извинись за меня перед родителями.

И повесил трубку.

Чуть позже, когда меня только-только отпустило, пришло не сообщение, а целое послание от Анастасии Павловны.

Стас не может без тебя. Уж я-то знаю. Но он человек замкнутый,

ему нужно остаться наедине с собой. Не дави. Дай ему время.

Всё наладится, сокровище.

И не переживай. Мне нужен здоровый правнук.

Так странно. Иногда чужие люди становятся гораздо ближе родных.

Хм, здоровый правнук…

Я ввела в поисковике: «Что делать, когда ждешь ребенка?» и, навалив полную тарелку салата, принялась читать.

* * *

Разве можно дважды наступить на одни и те же грабли? Можно ли постоянно влюбляться в девушек, которые будут изменять тебе с кем-то другим?

Если верить теории вероятности: можно, хоть процент ничтожно низок.

Стас Измайлов привык доверять неопровержимым фактам. Сердце может ошибиться, но разум — никогда. Поэтому, когда Даша вывалила перед ним тесты на беременность, первой мыслью было разрушительное: это конец.

Неужели она специально дождалась помолвки, ещё и при родителях, чтобы огорошить его этой новостью? Неужели думала, что Стас не сможет отказаться, не сможет уйти? Что он изобразит радость, узнав, что его невеста носит в себе чужого ребенка?

Получается, Иванова — расчетливая, корыстная особа? Получается, она всё знала наперед?

Даша не сразу согласилась выйти за него замуж. Долго думала, будто бы сомневалась: надо ли оно ей. Переезжать к нему не хотела, словно цеплялась за что-то — или кого-то — в общежитии.

Могла ли она изменять ему?..

Но зачем?! Возьми да уйди к тому, с кем тебе хорошо. Для чего тянуть лямку в отношениях, которые тебе неприятны? Для чего соглашаться на женитьбу, если мужчина тебе безразличен?

Пламя разгоралось, выжигая изнутри. Коптило. Чернота заполняла легкие. Лишала возможности думать трезво. А потом Стас посмотрел в испуганные глаза Ивановой и понял: надо уйти. Переварить. Перекипеть. Обдумать.

Не ругаться и не кричать. Не выяснять отношения, тем более при родственниках Даши. Не сжигать себя подозрениями.

Позорно сбежать, чтобы остыть.

Потому что иначе они непременно поссорятся. Обвинят друг друга во всех грехах. Разойдутся со скандалом.

Но Стас не хотел расходиться с Ивановой.

Никогда.

Ни при каких обстоятельствах.

Он знал Дашу всего четыре месяца — не считая тех лет, что она была для него обычной студенткой, — но казалось, будто целую жизнь.

Могла ли она обмануть?

А если нет, то откуда взяться ребенку?

Как усомниться в поставленном диагнозе, когда у тебя на руках заключение врача?

Женщина может соврать — Настя тому лучшее доказательство, — но анализы не врут. Высокоточное тестирование не способно обмануть. Доктора не пишут диагнозы просто так.

Чувства, эмоции — это прекрасно; но доверять нужно исключительно фактам. Которые против чудесных беременностей.



Бесплодный мужчина неспособен иметь детей.

Это аксиома.

Почему тогда гложут сомнения?

Измайлов колесил по городу без конкретной цели, и всюду ему мерещился Дашин силуэт. Аромат её духов сохранился в салоне — нежный, летний, цветочный, — и Стасу хотелось нараспашку открыть все окна, только бы выветрить этот невыносимый, чертовски приятный запах.

Одна его половина кричала: вернись. А вторая голосила: уезжай куда подальше.

А потом позвонила бабушка.

— Стас, куда ты сорвался как в попу укушенный? — спросила она мягко, без осуждения.

— Да проблемы на работе, только и всего, — солгал он, выруливая на окраину города.

— Понятно. — Бабушка вздохнула. — Я могла бы отчитать тебя за всю дурость, которую ты творишь. Могла бы направить на путь истинный. Могла бы сказать, как ранит твой поступок эту несчастную девочку. Но я не буду. Поступай, Стас, как велит сердце.

Она не повесила трубку, а пожелала ему спокойной ночи и попросила быть осторожным. Не судила и не пыталась вправить мозги.

Но в душе, где и так поселились сомнения, стало только гаже.

Стас затормозил у какого-то парка и долго-долго бродил по неосвещенным аллеям. Думал. Вспомнил. Перелистывал мысленно кадры их отношений. Всюду натыкаясь на счастливое Дашино лицо, мысленно ненавидел себя.

Она ведь никогда не давала повода для ревности. Не сбегала со свиданий, не зависала в телефоне. Могла отчитаться о каждой минуте своего дня.

А он просто слинял. Не выслушал. Не дал объясниться. Поступил как последний урод, которому нет оправдания.

Бывают ли неточности в расчётах? Ломаются ли выверенные схемы?

Врут ли анализы? Ошибаются ли врачи?

Поступай, как велит сердце…

Сердце просило, умоляло… вернуться к Даше. Успокоить, обнять её, сказать, что всё будет хорошо.

Но Стас понимал, что решение это импульсивное. Сегодня они помирятся, а завтра ком проблем подомнет их под себя.

Решения должны быть взвешенными.

Ему, человеку, который во всем ищет подвох, который всё пытается разобрать до молекул, нужно время.

Измайлов постоянно сомневался. Когда начинал эти отношения, когда пытался сбежать от привязанности. Спорил с самим собой. Уповал на здравый смысл. Но Даша научила его жить эмоциями. Ещё четыре месяца назад, когда впервые ворвалась в его жизнь и смела всё к чертовой матери.

Они обязательно поговорят, но на трезвую голову. Потому что если Измайлов примчится домой сейчас, то не сможет думать здраво.

А потом они оба об этом пожалеют, когда эмоции угаснут, и настигнет реальность.

Время. Немного времени. Всего несколько дней, чтобы очистить голову.

…несколько дней, которые без Даши показались бы вечностью.

Да что там говорить: он уже на вторые сутки существования в отеле понял, что должен вернуться.

Что плевать ему на анализы и тесты.

Что она — его будущая жена. И у них будет ребенок.

Вообще-то не просто понял, а ещё закопался в медицинские статьи с непонятными, а потому пугающими терминами, которые намекали: бесплодные мужчины могут иметь детей.

Осечки случаются.

Вот же придурок! Почему не знал об этом раньше?!

Сколько же раз он порывался повторно сдать анализ, да всё не выдавалось возможности. А потом решил: разберутся с Дашей когда-нибудь потом, если она сама захочет детей.

Разобрались, блин.

Стас мчался домой и в голове планировал разговор, который начался бы со слов:

— Даша, прости меня, я всё-таки одноклеточное!

В голове звучало хорошо. Он даже перепалку небольшую придумал, потому что Иванова точно не кинется в объятия мужчине, который её бросил. Они крепко поскандалят — впервые за четыре месяца! — но помирятся. А потом обсудят, как быть дальше.

Вместе.

Всё в его плане складывалось безукоризненно, кроме одной маленькой детали…

Её вещей не было в шкафах. Только-только ожившая квартира вновь потускнела. Даша не смогла простить сбежавшего жениха. Не смогла дождаться его.

Ни прощальной записки, ни изрисованных помадой зеркал, ни разбитой посуды.

Словно Даши здесь никогда и не было.

Дьявол!

Измайлов понесся в общежитие. Сердцем чувствовал: Иванова вернулась туда.

Через забитые улицы города, объезжая сонных пешеходов, не тормозя на светофорах. Быстрее. Скорее. К ней.

В общежитии знакомый уже охранник даже не поднял головы, когда Стас прошел через неработающий турникет.

Куда идти, на какой этаж? В какую комнату?

Черт, цветов надо было хотя бы купить! В прошлый раз шел с шарами, а сейчас вообще припрется с пустыми руками.



Идиот.

Он остановил парочку студентов-второкурсников — только недавно они мученически сдавали экзамены и обливались потом перед Измайловым — и рявкнул:

— В какой комнате живет Иванова Даша?!

— Н-не знаю, — ответил первый, сутулый и худощавый.

— В пятьсот тридцать седьмой, на пятом этаже, — отрапортовал второй, упитанный и розовощекий, и объяснил худому: — Она с Иркой Шевченко живет, я же к ней подкатывал.

Надо запомнить, что этому пухляшу можно поставить дополнительный балл на следующем экзамене.

Ещё и лифт не работал. Всё некстати. Студенты-технари выпучивали глаза, когда видели спешащего на пятый этаж Станислава Тимофеевича. Один особо одаренный кадр даже попытался подсунуть ему реферат, который «как раз нес в университет».

Пятый этаж. Нужная комната. Секунда заминки.

Стас дернул на себя дверь и увидел Иванову, которая валялась на кровати с учебником по сопромату. Измайлов этот учебник — серая обложка, золотистые буквы — прекрасно помнил, потому что неоднократно порывался запустить его в голову особо непонятливому студиозу.

— Стас?.. — то ли с вопросом, то ли с утверждением.

Так, не тормози. Скажи ей про то, сколько перечитал статей — и женских форумов, чего уж таить — за эти дни. Про вероятность ошибки. Про то, что ты хоть и идиот, но хочешь исправиться. Что тебе было необходимо побыть наедине с самим собой. Что ты готов извиняться вечно.

Про одноклеточное — опять же — не забудь напомнить.

Почему-то продуманная речь забылась, и на язык не шло ни единого правильного слова.

А она такая красивая. В пижаме своей любимой, ярко-розовой. Всклоченная. Неумытая. Смотрит, чуть сощурившись — забыла надеть линзы.

Необходимая. Желанная. Родная.

— Как же я по тебе соскучился, — ответил он опустошенно и запер за собой дверь.

* * *

Родители погостили у нас всего день. Сходили на какую-то жутко популярную оперу, осмотрели город, заскучали и купили билеты домой. Потому что там цветы вянут, а ещё там дача, на которой срочно нужно высаживать рассаду.

Я не предлагала остаться подольше, даже отчасти радовалась, что не нужно изображать жизнерадостного человека, когда ощущаешь себя раздавленным точно пюре.

Мама, кстати, так воодушевилась нашей свадьбой, что даже не злилась на «зятя» за отъезд. Видимо, в её глазах я наконец-то становилась образцово-показательной дочерью: выходит замуж (пусть и за мужчину сильно старше), учится на строительном факультете (пусть и с трудом), работает (пусть и за копейки).

Ранним утром — поезд отправлялся в пять часов — мы попрощались, а уже в семь я собрала немногочисленные сумки и заказала такси до общежития.

Потому что не могла находиться в квартире Стаса. Потому что готова была выть от одиночества. Потому что вещи пахли его туалетной водой, и каждый сантиметр напоминал мне о нем.

Я поднималась по лестнице — разумеется, лифт не работал — и ловила на себе взгляды. Все рассматривали и меня, и мою сумку. Но никто не задавал вопросов.

До поры до времени.

Ну а когда позорный подъем перед всем общежитием (конечно же, им приспичило покурить именно здесь и сейчас!) кончился, я оказалась у дверей нашей с Иришкой спальни.

О, закрыто.

Неужели Шевченко нет дома в столь ранний час? Потому что дверь на ночь она постоянно забывала запирать, и нас до сих пор не обворовали только благодаря моей предусмотрительности.

Я провернула ключ в замке и вошла в комнату.

Точнее — вломилась в любовное гнездышко, которое соорудила Шевченко, стоило её соседке навострить лыжи из общаги.

Кровати были сдвинуты, бесконечные учебники Коперника перекочевали на мой стол. Повсюду валяется одежда (не скинутая в порыве страсти, а попросту разбросанная).

Ну и беспорядок!

Влюбленная парочка обнималась в кроватке. Хвала небесам, ничем постыдным они не занимались, просто смотрели фильм, прижавшись друг к другу всеми конечностями.

Иришка ойкнула, а Коперник поправил съехавшие на кончик носа очки и спросил:

— Ты чего приехала?

— До чесотки захотелось поучиться с тобой сопромату, — окрысилась я, отпихнув сумку в угол, но потом подумала, что Иван ни в чем не виноват, и продолжила миролюбивее: — Кажется, мы с Измайловым разошлись, поэтому я возвращаюсь сюда, а ты, Ванюша, топай к своим ботаникам-первогодкам.

— В смысле, возвращаешься? — пролепетала Шевченко, но потом осмыслила начало фразы. — Как разошлись?! Куда?! Уже?! Вы прожили вместе два дня!

— Вообще-то мы прожили вместе один день, а потом хозяин квартиры убежал, сверкая пятками.

— Я же тебе говорил, — самодовольно отметил Ваня, — что Дашка доведет бедного Станислава Тимофеевича до ручки. Мои прогнозы основаны на математической модели, поэтому они никогда не подводят.

При упоминании «бедного» Станислава Тимофеевича мне остро захотелось, во-первых, избить Коперника, а во-вторых, расплакаться. Иришка мой настрой прочувствовала моментально, и спустя пять минут Ванюша был изгнан из спальни на неопределенный срок.



Он не сопротивлялся, только попросил не трогать его справочные пособия, которые лежат в каком-то определенном, магическом порядке.

До вечера мы с Иришкой разговаривали, поедая пирожные и запивая всё жутко вредной кока-колой. И неудавшуюся помолвку обсудили, и беременность, и побег Измайлова с семейного торжества.

Шевченко кусала ногти от волнения, ахала в голос и постоянно повторяла:

— Капец!

В принципе, я была с ней солидарна.

Мы не решили, как поступить дальше, но зато меня больше не душила невысказанная обида. Как приятно, что есть человек, готовый выслушать. Без неуместных советов. Без осуждения. Без глупого анализа.

Ну а вечером Иван помог раздвинуть кровати и, уходя, посмотрел на Иришку с такой вселенской тоской, будто расставался с ней на целую вечность.

И мне опять стало до чертиков жалко саму себя. Вон как нелюдимый Коперник втюрился, ни секунды без возлюбленной не может.

А у меня что?..

Представляю, как по университету покатятся слухи: Иванова залетела от преподавателя, а он слинял, ибо отношений-то с этой лимитчицей не планировал. Ходит теперь брюхатая, наводит ужас на приличных людей.

Я про детей даже не думала. Никогда. Вообще. Да какие дети? Сама только-только вышла из возраста, когда коллекционировала киндер сюрпризы. Даже бесплодие Стаса воспринимала как что-то далекое, меня не касающееся.

Мы не планировали рожать детей, так почему должны были о них думать?

Поэтому теперь меня колотило от страхов и прочих недобрых мыслей. Руки тряслись как у алкоголика, стоило представить: девять непонятных месяцев, жуткие роды, а потом…

Что потом, даже представлять страшно. Слышала что-то про аллергию и колики, про вечный недосып. Это всё или есть ещё какие-то подводные камни?

Блин, а жить-то где? Родители блудную дочь если и примут, то будут ежедневно напоминать о том, как они разочарованы. Придется остаться в общежитии? И будет мой ребенок всеобщим: сегодня Иришка нянчится, завтра Коперник, а послезавтра комендант.

А учиться когда? Как сдавать экзамены?

Представив, как в перерывах между парами ношусь от кабинета к кабинету с вопящим малышом — а он будет вопить постоянно, чисто из вредности, — я окончательно сдулась.

Испугалась.

Захотела повернуть время вспять. Чтобы никогда не было того дурацкого теста. Чтобы не было переезда к Стасу, шариков его идиотских, которые я проткнула иголкой и выбросила в мусорное ведро перед отъездом.

Ничего не было: страсти, привязанности, ночных посиделок.

Пусть бы он оставался занудным преподавателем, который портит мне жизнь своими пересдачами.

Сколько же мыслей. Гложут. Мучают. Терзают.

Делать ничего не могу. Всё из рук валится.

Короче говоря, на вторые сутки я нашла необычное спасение. Сопромат. Читала учебник с первой главы, как художественную литературу. Удивительно, но он успокаивал. Мне хотелось напрягать мозги, вспоминать лекции Коперника, закапываться в формулы.

Как говорится: ничего непонятно, но очень интересно!

На самом деле, обманываю. Сопромат перестал быть таким уж диким предметом, всё-таки Ванюша — мастер своего дела. Надо бы продолжить наши занятия, потому что в первых главах я более-менее разбираюсь. Смутно, но могу связать слова с формулами.

Может быть, к пятому курсу и пойму, зачем связалась со строительным факультетом..

…На учебу я не ходила, прогуливая как последняя трусиха, опасаясь столкнуться в коридоре с Измайловым. Правда, Коперник отрапортовал, что тот на лекцию тоже не явился, а на стоянке нет его джипа.

Ну и замечательно.

Незачем нам пересекаться.

Я почти успокоилась.

Но, увы. Открылась дверь, и…

На пороге высился он. Суровый. Нахмуренный. Будто бы недовольный. Не человек, а грозовое облако. Сгусток нервов.

Зачем он тут? Неужели пришел скандалить?..

Мне захотелось испариться или спрятаться за штору. Захотелось вызвонить Шевченко, которая в кое-то веки свалила учиться. Захотелось запустить в Измайлова учебником и убежать куда-нибудь подальше.

А потом он произнес:

— Как же я по тебе соскучился.

И я разрыдалась.

Глупые гормоны! Что такое, почему слезы сами катятся из глаз?! Я же хотела быть скалой, если повстречаю где-нибудь Стаса. Хотела смотреть на него издевательски и всем видом показывать: ты мне безразличен.

И вот я реву белугой, а Измайлов садится на краешек кровати, нерешительно тянется ко мне рукой, чтобы смахнуть слезу или приобнять.

— Руки! — рявкнула, собрав остатки достоинства в кулак. — Что тебе надо?

— Я… — помолчал, ссутулился. — Пришел просить прощения.

С одной стороны, эти слова были такими желанными, а с другой…



А с другой мне показалось, что Стас не всерьез. Сам не верит тому, что говорит. Или это не его решение, не самостоятельное, чужеродное.

Точно! Видимо, Анастасия Павловна вразумила внука, и он по её указке пришел мириться. Ну и что теперь, нам всякий раз просить помощи у старушки, когда что-то будет не ладиться?..

— Тебя бабушка попросила прийти?

— Бабушка? — Он непонимающе сдвинул брови. — Нет. Я сам. А должна была?

Я покачала головой. Не должна была, это просто домыслы.

Зачем тогда он тут? Передумал, решил принять «чужого» ребенка? Совершить благородный поступок, взять к себе безродную Иванову и нести этот крест всю оставшуюся жизнь?

Всё это я озвучила Измайлову безо всякого стеснения.

Ну а чего терять? Если мы расстанемся, то бесполезно удерживать человека. Пусть уж знает, что я не из тех, кто готов кинуться к нему с распростертыми объятиями. Нет уж.

Я ни в чем не виновата. Никогда не изменяла. Была верна. И ребенок — не моя постыдная ошибка, чтобы я отдувалась за неё или вымаливала прощения.

— Согласен, — кивнул Стас, дослушав мою гневную тираду до конца. — Полностью согласен. Даша, я придурок. Конченый идиот. Уехал, не разобравшись. Оскорбил тебя этим. А потом сидел и думал… случаются же ошибки. Даже по теории вероятности, — он потрогал дужку очков, как делал всегда, когда сильно нервничал. — Оказалось, что бесплодие всякое бывает. И излечимое, и неизлечимое. Оказалось, что женщины беременеют даже от тех, на ком крест врачи поставили. Ты не представляешь, сколько я всего перечитал за эти дни! Азооспермия, некрозооспермия, — каждое слово он произносил по слогам. — И это только начало! Откуда я знаю, какая у меня там спермия? Анализы получил, консультацию по телефону выслушал. Даже не запоминал, что врач говорит. Бесплоден, и всё тут.

Дернул себя за волосы, волнуясь всё сильнее. Ногой затряс, как подросток перед экзаменом.

Я так и сидела с сопроматом на коленях, стараясь не думать ни о чем, чтобы опять не заливать кровать слезами.

— Я не знаю, что на меня нашло, — раздосадовано сказал Стас. — Не знаю, почему первым же делом решил, что ты изменяешь мне. Это было неправильно. Ты не давала мне повода усомниться, а я…

— Тебя можно понять. Не очень-то везет на невест, да? Все беременеют незнамо почему. Хочешь, сделаем тест ДНК? — криво ухмыльнулась.

Ну а что, мне-то скрывать нечего.

Правда, если он согласится, я почувствую себя ещё хуже. Ибо примирение наше будет сомнительное. С душком. Типа помирились, типа безоговорочно верит, но анализ всё-таки пройди.

— Не хочу, — ответил резко. — Это мой ребенок, а ты — моя невеста. Ты же оставишь его?

— Да.

Облегченно выдохнул, словно опасался, что я откажу или начну шантажировать как Настя, превращая своё пузо в объект манипуляций.

— Так сколько недель? Или как там считается?

Посмотрел на мой живот с недоверием и опаской. Я пожала плечами.

— Не знаю, к врачу ещё не ходила.

— Но ты пойдешь?

— Обязательно. Записалась на следующий понедельник.

— А меня возьмешь?

Этот вопрос, наивный такой и бесхитростный, заставил меня истерично расхохотаться. Я представила Измайлова, сидящего в очереди среди беременных девушек или мнущегося за моей спиной, пока гинеколог проводит осмотр или берет анализы.

Будет держать за ручку как прилежный глава семейства.

— Оно тебе надо?

Поморгал так рассеянно. Удивленно, будто бы хотел сказать: ты что, издеваешься?!

— Разумеется! — воскликнул горячо. — Наш ребенок. Не может быть. Я ведь думал, что всё, конец. Никаких детей. Никогда. А теперь…

Звучало, конечно, хорошо. Желанно. Но я не могла так просто отпустить ситуацию. Нужно прояснить всё здесь и сейчас. Лучше трижды переспросить, чем потом мучиться от незнания.

— Ты точно веришь, что я тебе не изменяла?

Стас ткнулся мне в колени лицом, и мне не захотелось выворачиваться. Теплый такой, даже горячий.

— Верю. Прости меня за всё. Никогда больше не обижу тебя. Не уйду. Не сбегу. Всегда буду рядом, только останься со мной, Даша. Ты нужна мне. Я без тебя загибаюсь, превращаюсь в затворника, мир ненавижу. Ты меня человеком делаешь. Прости, что я… такой.

Кажется, он не лгал. Не юлил. Был честен.

Значит, всё-таки поверил?..

— Я догадывалась, что просто с профессором-технарем не будет, — хмыкнула безрадостно. — Иллюзий на твой счет не строила. Но к врачу ты все-таки сходишь и сдашь анализы повторно. Ради меня.

— Даш, это необязательно, — я цыкнула, и он вздохнул. — Хорошо.

— Вот и славно. Слушай, — меня вдруг осенило, — а вдруг ребенок Насти… ну… тоже от тебя.

Измайлов дернул плечом.

— С этим тоже разберемся, но позднее. Настя уже пристроенная, Игорь с неё пылинки сдувает и выбирает, в какой цвет покрасить детскую спальню. Ну, а если ребенок мой — не откажусь. Я поговорю с ними, Даш. Но не сегодня. Сегодня я хочу быть только с тобой.



Он приблизился ко мне. Взглянул в глаза так, как смотрят на что-то бесценное. А затем тронул мои губы своими. Нерешительно. Боясь отказа. Боясь, что между нами исчезла та искра, что разжигала интерес.

Боясь, что мы отныне чужие люди.

Но я ответила на поцелуй.

Потому что простила его. Потому что верила ему. Потому что понимала: не бывает идеальных людей, как не бывает и идеальных поступков. Мы все косячим. Главное — осознать свою ошибку раньше, чем случится что-нибудь непоправимое.

Можно, конечно, обижаться. Из вредности махнуть хвостом и сбежать, дожидаясь извинений. Типа: я страдала, теперь ты страдай.

Но зачем?

Это не сделает нас счастливыми, только отдалит лишь сильнее.

А я не хочу бегать друг от друга. Я хочу родить ему ребенка. Хочу просыпаться с ним по утрам. Хочу становиться лучше ради него.

Потому что я влюбилась в Станислава Измайлова так сильно, что не представляла, как прожить без него ещё хотя бы день.