Глава 4

Но как отказаться, когда тебя накрывает с головой обжигающей волной? Даже если потом будет больно — плевать. Сердце срывается на бег, и когда Измайлов сминает мои губы жадным поцелуем, я задыхаюсь. Теряю ориентацию в пространстве. Истекаю желанием.

Темнота нам на руку. Можно трогать, ощупывать, очерчивать с открытыми глазами, без стеснения и дурацкой робости. Можно тереться об его кожу бедрами, можно всматриваться, пытаясь разглядеть черты лица. Можно не сдерживать стоны и сжиматься в тугую пружину, пока его пальцы исследуют меня внизу.

Когда он наконец-то входит в меня, я вцепляюсь ногтями в мощные плечи, насаживаюсь сильнее, чтобы ощутить его в себе. На всю длину. Глубоко. Так полно.

Ох.

Он начинает двигаться быстрее, и во мне растекается жгучее, неконтролируемое желание.

Это сродни сумасшествию. Потому что в эти секунды я забываю обо всем. Ничего не имеет значение, пока я могу вжиматься в шею, пахнущую кофейной горечью, и пока этот мужчина наполняет меня.

— Ты такая… — он не закончил фразу, но мне и не нужно концовок.

Никаких слов. Молчи. Дари наслаждение и не говори, потому что слова не даются нам обоим. Мы начинаем проявлять характер (исключительно мерзопакостный), а это чревато последствиями.

Сейчас я почти готова забыть о той детской обиде, которую испытывала к тебе. О твоих словах. Об ухмылках вечных. Об унижении…

И когда Станислав Измайлов — Стас! — приближается к пику, я присоединяюсь к нему с тихим всхлипом.

А потом мы приводим себя в порядок на ощупь, в темноте ищем разбросанную верхнюю одежду. Антисанитария, конечно, полная. Пол в лифте не такой уж и чистый, поэтому куртка моя наверняка представляет собой жалкое зрелище.

Все-таки уложились в десять минут. Свет, мигнув, включился, и мы уставились друг на друга. С неподдельным таким опасением.

— Если вы… ты сейчас скажешь, что это было ошибкой, я приду к тебе ночью и задушу подушкой, — пообещала я зловредно.

— Не скажу, — он откинул с глаз челку. — Даш, я вообще не знаю, что со мной происходит. Меня накрывает, стоит тебе появиться рядом. Как наваждение какое-то или вирус. Запах твой, взгляд… Не понимаю…

— Вот когда поймешь, тогда и пообщаемся, — выдала я.

Двери открылись на первом этаже, выпустив меня наружу. Наконец-то вышла победительницей! Ура! Краем глаза я отметила, что Измайлов так и стоит в лифте, недвижимый, точно статуя.

Ну а куртка почти не пострадала.

* * *

Тем роковым днем Станислав Измайлов возвращался со встречи. Кто, в самом деле, додумается назначать приватное общение (да ещё и на неприятную тему) на третьем этаже торгового центра, в ресторанчике под названием «Индюшка и хрюшка»?

Но некогда лучший друг Стаса был как раз таким человеком. Игорь Сокольников решил, что нет лучше места, чтобы пообщаться по душам, чем заведение, где приветствуют веселым хрюканьем.

Правда, что в их общении было душевного, Стас так и не понял.

Он ощущал себя идиотом, пока человек напротив рушил его мир и выбивал почву из-под ног. Окончательно. Бесповоротно. С особым садизмом.

В этом, что ли, душа?

Сказать, что Стаса втоптали в землю одним только разговором, — ничего не сказать. Так гадко он ещё никогда себя не чувствовал.

— Как ты, друг? — спросил Игорь, изображая человека, которому не всё равно. — Прости, что сразу не рассказал.

— Нормально всё, — ответил резко. — Мне нужно идти. Мы договорили?

— Не злись…

Действительно. Легко сказать.

Стас медленно встал, будто бы убеждаясь, что пол не исчез, и мир не превратился в зыбучие пески. Кинул купюру, расплачиваясь за не выпитый кофе.

И ушел, не попрощавшись с грустным Игорем, который продолжал жевать стейк.

К лифту он тащился, не помня себя и мечтая надраться до беспамятства как можно скорее.

Но вдруг Стас увидел её. Точно спасательный круг, Даша Иванова появилась в тот самый момент, когда он проваливался в пучину безысходности. Язвительная такая и вредная. Настоящая.

До недавнего времени он не рассматривал её в качестве интимного интереса. Конечно, Иванова выделялась среди прочих. Единственная девушка на потоке, да ещё и симпатичная. Она вечно сидела с таким видом, будто сопромат вызывал в ней панику.

Чаще, правда, и на доску не смотрела, что-то вырисовывая в тетрадке. Аж язык высовывала от усердия и изредка неодобрительно мотала волосами. А Стаса всякий раз брало раздражение: что она там пишет?

Конечно, он не был безумным фанатиком и не считал, что нет ничего важнее его предмета. Есть, конечно.

Но если уж взялся грызть гранит науки — грызи и причмокивай от удовольствия. Никто ведь ей насилу учиться не тащил. Сама захотела.

Ну а потом это падение посреди пересдачи, когда Стас ощутил под собой мягкое, теплое тело. Податливое. Посмотрел на неё снизу вверх. На глаза удивленные, на покрасневшее лицо.

Какая же она… жаркая.

А тот раз на кафедре, когда он забил на свои принципы, только бы ощутить её? Наваждение, не иначе. И ведь согласилась. Почему? Ради оценки? Чтобы наконец-то отмучиться?

Или всё-таки было что-то ещё?..

Больше всего Стасу нравилось наблюдать за тем, как Иванова закипает от злости, как начинает возмущенно пыхтеть и хамить в ответ.

Как назло, отключили электричество.

Что это: знак свыше или заговор вселенной?

Сколько у них разница? Десять лет? Больше? Меньше?

А она так сладко стонет и так вжимается в него, словно в последний раз. И одежда с неё слетает очень просто. Даша дышит, всхлипывая, и от этого член твердеет в одну секунду. Не нужно никаких предварительных ласк, чтобы он упирался в белье, принося неудобство и даже боль.

Гораздо лучше, когда член скользит внутри неё. Такой узкой и влажной.

После такого «марафона» все идиотские мысли тотчас потеряли значение. Стас словно бы очистился, даже воздух стал пахнуть как-то иначе. Он наполнился страстью.

Так. Надо включить голову и заставить себя выйти из лифта.

На улице он потянулся, подставляя лицо холодному зимнему солнцу. К черту всё. Можно выдохнуть и ни о чем не думать.

К сожалению, кто-то свыше рассудил иначе, потому что телефон завибрировал в кармане джинсов. На дисплее высветилось «Настя». Стас долго сомневался: брать трубку или уже не нужно? Что он ей скажет? А она ему?

— Да?

На том конце провода заверещали:

— Я беременна! Слав, представляешь? Беременна! Ты станешь папой!

— Поздравляю, — сказал Стас не своим голосом и отключил телефон.

Наверное, он — полный моральный урод. Скотина. Не мужчина. Человек, недостойный существовать. Раз на восторги невесты отозвался равнодушием и даже злобой. Но на рубашке сохранился слабый запах духов Ивановой, и это казалось важнее любых новостей.

Тем более таких, которые точно не могут быть правдой.

* * *

Наверное, на обратном пути меня незаметно покусала Золушка, потому что мне дико захотелось что-нибудь прибрать. Иришки не было, поэтому следующие два часа я драила комнату под панк-рок, вопящий в колонках. Даже люстру протерла, что для меня было нетипично — ибо это высоко, неудобно и небезопасно. Люстра у нас такая, что одно неловкое движение, и рухнет вместе с куском потолка.

Но повезло.

Вскоре десять квадратных метров сверкали чистотой.

Не успокоившись, я рванула на общую кухню с каким-то рецептом пирога, который нашла по запросу «пирог, который невозможно испортить».

Забегая вперед: возможно.

Но пока я этого не знала и вдохновенно смешивала ингредиенты.

— Что с тобой, Иванова? — полюбопытствовала вечно сидящая на кухне Светка (она либо готовила, либо ела). — Ты в адеквате?

— А что? — Я сыпанула соли «на глазок», прямо как по рецепту.

«Глазок» получился с чайную ложку.

Ай, нормально!

— Впервые вижу тебя готовящей. Ты либо бешенство подхватила, либо…

Она не договорила. Видимо, в голову Светке второй вариант даже не пришел. Я лишь дернула плечом. Когда-то нужно начинать готовить самостоятельно, не вечно же сидеть на шее Шевченко.

Так, в рецепте сказано взять три крупных яйца или четыре мелких. У меня какие яйца? Я сжала их в ладошке. Не, ну крупные, наверное. Ладно, всё равно добавлю побольше. Яйцом пирог не испортишь.

— Так что с тобой, а?

— У меня хорошее настроение, и я хочу приносить пользу обществу.

— Тогда выйди из кухни, — заржала Светка.

Я не ответила, только врубила на полную катушку миксер.

Спустя пять минут у плиты столпилась половина этажа. Каждый считал своим долгом лично убедиться, что Иванова Даша готовит. По-настоящему. Пирог.

Я с видом фокусника добавляла ингредиенты, не заботясь о пропорциях.

— Дашка, пирог делаешь? — Миша Семенов подошел слева и резво обмакнул в тесто ложку. — О, вкусно. Дашь готовый попробовать? О, прикольная фраза: Даш, дашь?

Прозвучало неоднозначно. Настолько неоднозначно, что я на всякий случай сделала шажок в сторону. Ох, Мишутка, знал бы ты, чем закончился для меня просмотр фильма. Впрочем, день я провела отлично, за что тебе спасибо.

— Конечно, дам.

— Спасибо. А то я упарился с этим переездом. Голодный как слон.

В общем, всё шло хорошо, пока не появился надзиратель в лице Шевченко. Она проходила мимо кухни, мельком заглянула к нам, а потом вошла с очень мрачным видом.

— Что ты делаешь?! — Иришка отобрала у меня миксер, попробовала тесто и, отплевавшись, добавила стакан молока. — Сгинь, горе-повар.

Пришлось уйти. Не победителем, но и не побежденной в неравном бою с кулинарией.



— Как свидание? — спросила Иришка, когда вернулась в спальню. — Пирог будет через полчаса.

— Нормально, но Миша — не мой типаж.

— Миша вообще может быть чьим-то типажом? — прыснула она. — Он же такой… ну… тупенький.

— Да обыкновенный он, — обиделась я за добродушного Семенова. — Уж всяко лучше твоего Кошелева.

— Сережа хороший! Он хотя бы умный и веселый! И вообще! Ты будто кидаешься на любого парня, только бы с кем-нибудь встречаться.

Это меня задело за живое. Не сама ли Иришка недавно плакалась, как устала от одиночества?

— Вот давай только без нравоучений, а? Как-нибудь сама разберусь.

— Ну и ладно, — фыркнула она. — Можешь спать хоть с Мишей, хоть с кем угодно. Тебе будто не хватило одного неудачного опыта. Что, после Вити ещё тянет на приключения? Ничему тебя жизнь не учит, да?

ЧТО?!

Я подняла на Шевченко полный негодования взгляд. Подруга и сама поняла, что перешла границу, которую мы договорились никогда даже не затрагивать.

— Прости…

Я её уже не слышала, потому что схватила кроссовки, свитер и вылетела из спальни.

Идти было некуда. Поэтому я пошла к Копернику. Всё равно его соседей никогда нет в комнате. Наверное, даже они неспособны выдержать присутствие Вани больше, чем восемь часов в сутки.

* * *

Ваня встретил меня почти как родную. Даже с печеньем. Экологически чистым, конечно же. Таким невкусным, которое есть — сплошное неудовольствие. Но он раскошелился на печенье ради девушки — ради меня! — и это внушало уважение.

— Итак, ты изучила третью главу? — вопросил он менторским тоном.

— Почти.

— Почти — то есть даже не дочитала?!

— Почти — то есть дочитала, но ничего не поняла.

— Впрочем, ничего нового. Ешь печенье. — Он пихнул мне под нос непонятную каку, которая остро пахла картофельными очистками.

Я щедрый жест оценила и отказываться не стала.

Часа три мы посвятили демону по имени Наука. Но, признаться, к третьей неделе обучения я перестала походить на бревно и иногда даже осмысленно кивала. Коперник был неплохим педагогом. Занудным и раздражительным, зато не терпящим полумер. Захотела знать на «отлично»? Рот закрыла и учи.

Ну а когда совсем свечерело, а соседей так дома и не появилось — может быть, Ваня выжил их? — мы перешли к пикап-урокам. Ванюша сразу разгорячился и нахохлился.

— Ты уверена, что девушки любят опасных парней? — сомневался Коперник, пока я описывала ему идеального мужчину с точки зрения женщины.

— Даже не сомневайся.

Мне вспомнились сильные руки, скользящие по моей талии. Зубы, прихватывающие мочку уха. Грозный рык.

Да, мы любим опасных мужчин. Непонятных. Сложных.

— Как мне стать таким? — Он принялся нервно расчесывать переносицу. — Подраться с кем-нибудь?

— Не так радикально.

Во-первых, потому что его банально изобьют. Во-вторых, опасность не равняется дракам. Можно ведь сделать что-то другое.

— А как?..

— Смотри, — вздохнула я. — У меня есть одна подруга. Очень хорошая девочка, которая никогда не позволяет себе лишнего. Но тут появился мужчина… парень. И он каждый раз поступает так, что это выбивает у неё почву из-под ног. Берет нахрапом. Не спрашивает разрешения. То отдаляет её от себя, то пускается во все тяжкие вместе с ней.

— И что твоя подруга? — Ванюша посмотрел на меня очень внимательно.

— Раз за разом наступает на одни и те же грабли.

— Ей это нравится?

— Очень.

Он понимающе кивнул. Коперник вообще был далеко не глупым парнем, просто слишком заумным. А это как в книге: горе от ума.

— Ну а если дарить подарки? Цветы? Конфеты?

Я вспомнила косоглазого медведя от Семенова, который был запрятал поглубже под кровать, потому что мне казалось, что он опасно смотрит на меня из любой точки комнаты.

— Понимаешь, в чем дело. Если ты неприятен девушке, то хоть сотню роз притащи, а у неё ничего не всколыхнется. А вот если она по тебе сохнет — можешь пять лет дарить огрызки от яблок. И она каждым будет хвастаться перед подругами.

— Да ты философ, Иванова.

— Жизнь заставила, — хмыкнула я, треская десятую печенюшку.

Когда к ним привыкаешь, они не такие уж и мерзкие.

— Слушай, — вдруг спросил Коперник. — А что твоя подруга будет делать с этим парнем? Ну, который то хороший, то плохой?

Если бы я сама знала…

— Она постарается понять, какой он по-настоящему. Тогда и решит: нужно ли тратить на него время.

— Расскажешь, получится ли у нее?

Очень постараюсь.

