Глава 1.

Очнулась я от ощущения падения.

Будто летела вниз, в темноту, а потом — рывок, удар всем телом о что-то твёрдое, и снова темнота. Только теперь другая — не глубокая, не тёплая, а обычная, ночная. С запахом сушёных трав и воска. С тусклым огоньком свечи на столе.

Я лежала и дышала. Просто дышала. Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла его унять. Воздух был холодный, влажный, пах озером и мятой. Где-то далеко, за стенами, что-то тихо плескалось — вода, наверное. Или ветер гнал рябь по воде. Я не сразу поняла, где я. Не сразу вспомнила, что со мной было. Последнее, что помнила, — крыльцо, чай с мятой, колодец. Мысль о крышке, которую надо поправить. А потом — полёт. Или приснилось?

Потолок надо мной был чужой. Деревянные балки, тёмные от времени, но чистые. Между ними — пучки сушёных трав, подвешенные на верёвочках. В детдоме у нас тоже сушили травы над плитой, только те пахли пылью и казённым супом. А эти пахли полынью, мятой и чем-то сладким. Мёдом, что ли. Или лавандой. Не разберу. Хотя нет, разберу. Лаванда. У нас в банно-прачечном комбинате всё лавандой пахло. Хороший запах. Чистый.

Я приподнялась на локтях и замерла. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Тело не слушалось — или слушалось, но иначе, чем должно. Оно было лёгким, слишком лёгким, как будто из меня вынули всё лишнее и оставили только душу. Я поднесла руку к лицу — и замерла снова.

Рука была молодая.

Тонкие пальцы, белая кожа, ни морщин, ни вздутых вен, ни старческого пятнышка на тыльной стороне ладони. Я смотрела на эту руку и не узнавала её. Это была не моя рука. Моя была другая — натруженная, с узловатыми суставами, со шрамом на большом пальце, с въевшейся в трещины глиной. А эта — как у барышни с картинки.

— Интересно девки пляшут, — прошептала я.

Голос тоже был чужой. Тонкий, девичий, с певучим переливом. Я услышала его и зажмурилась. Потом открыла глаза и снова посмотрела на руку. Рука не исчезла. Она была моя — теперь моя, — но я её не узнавала. Если это реинкарнация, то отдел кадров явно напутал с анкетой.

Внутри поднималась паника. Я чувствовала её где-то в животе, холодную и липкую. Паника — это когда не понимаешь, что происходит. Когда всё, что ты знала о мире, вдруг перестаёт работать. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, директор водоканала, орденоносец, восемьдесят шесть лет прожила на этой земле и думала, что меня уже ничем не удивишь. Оказалось — есть чем. И кому-то там, наверху, очень весело.

— Так, — сказала я.

Голос дрогнул. Я сжала зубы и повторила:

— Так. Спокойно. Разберёмся. Не впервой.

Паника не ушла, но отодвинулась. Я всю жизнь так делала: когда страшно — говори с собой вслух, командуй, приказывай. Мозг привыкает подчиняться. Даже если это твой собственный мозг. А с моим мы как-нибудь договоримся — чай, не чужие.

В углу стояло ведро.

Я уставилась на него. Ведро было деревянное, с железным обручем, чисто вымытое. Рядом — кружка, рушник на крючке. Всё аккуратно, всё на своих местах. И только само наличие ведра в жилой комнате говорило о том, что удобства здесь — понятие относительное. Очень относительное. Как теория Эйнштейна.

— Ну да, — сказала я. — Деревня. Или хутор. Сортир, значит, на улице. А зимы здесь, надо полагать, бывают.

Я посидела ещё немного, привыкая к телу. Потом спустила ноги с кровати. Пол был деревянный, чисто выскобленный, с половиками. Пальцы ног — босые, я только сейчас заметила, что босые, — коснулись тёплой ткани, и я вздрогнула. Ощущения были другие. Кожа чувствовала всё иначе — тоньше, острее. Как будто с меня сняли старую, грубую перчатку, и теперь каждое прикосновение било прямо в нервы.

Я встала. Колени дрожали, но держали. Сделала шаг. Ещё шаг. Тело постепенно вспоминало, как ходить. Или это я его учила заново. Странное чувство: ты идёшь, а ноги не твои. Ты хочешь шагнуть широко, по-хозяйски, а выходит мелко и осторожно. Ты хочешь расправить плечи, а они и так расправлены — только по-девичьи, не так, как ты привыкла.

— Ходим, как барышня на выданье, — пробормотала я. — Ладно. Может, и жениха найдём. С приданым в виде ведра.

Я подошла к столу. Взяла глиняный кувшин. Руки двигались плавно, и это тоже было чуждо. Я привыкла к тому, что мои движения — точные, скупые, без лишней грации. А теперь я ловила себя на том, что даже кувшин беру как-то иначе — мягче, что ли. Как будто не кувшин, а хрустальную вазу. Тьфу.

— Ладно, — сказала я. — Привыкнем. Было бы к чему привыкать.

Налила воды в кружку. Вода была холодная, прозрачная, пахла правильно — ни железа, ни гнили. Я выпила, и холодок пробежал по горлу, по груди, растёкся внутри. И вдруг — странное, неожиданное чувство: радость. Чистая, беспричинная радость от того, что вода холодная, что она пахнет мятой, что я жива. Я даже замерла на мгновение, не понимая, откуда это взялось. Раньше я воду просто пила. А теперь — чувствовала.

— Старею, — сказала я саркастически. — Вернее — молодею. Уже воде радуюсь.

Потом подошла к двери и распахнула её.

Ночь встретила меня влажной прохладой и запахом озера. Оно лежало сразу за забором — большое, серебристое, гладкое как зеркало. Луна над ним была одна, обычная, с желтоватым боком. Но небо вокруг неё жило: звёзды горели ярко, слишком ярко, и были цветными. Синие, как сапфиры, зелёные, как изумруды, розоватые, как шпинель, золотистые — таких я вообще никогда не видела. Они висели в чёрной вышине и мерцали, переливались, будто кто-то рассыпал по небу горсть драгоценных камней и забыл собрать.

Я стояла, задрав голову, и не могла оторваться. Ни Большой Медведицы. Ни Полярной звезды. Ничего знакомого. Только россыпь самоцветов на чужом бархате.

Красиво. До дрожи красиво. И от этой красоты становилось ещё страшнее.

— М-да, — сказала я в пространство. — Если это рай, то дизайнер у них — большой оригинал.

Я опустила взгляд. Сердце снова забилось быстрее. Чужое небо — это не деревня. Это не соседний район. Это вообще не Земля.

— Однако, — прошептала я. — Это куда ж меня занесло? И обратный билет, надо понимать, не предусмотрен.

Голос сорвался, и я замолчала. Нечего разговаривать с самой собой на пороге. Надо думать.

Я вернулась в дом. Села на кровать. Руки положила на колени — и снова удивилась тому, какие они лёгкие, тонкие, белые. Как у фарфоровой куклы. Я сжала пальцы в кулаки, разжала. Кожа на костяшках натянулась, и я увидела, как под ней перекатываются сухожилия. Молодые, упругие. Лет двадцать, не больше. Вся жизнь впереди. Опять.

Мне снова стало страшно. И одновременно — стыдно за этот страх. Я, Алевтина Ковалёва, которая прошла девяностые, которая поднимала насосные, которая договаривалась с военными, — и вдруг боюсь. Чего? Того, что снова молодая? Того, что небо чужое? Того, что ничего не понимаю?

— Соберись, — сказала я себе. — Соберись, старая ты дура.

«Старая» — это я зря сказала. Я поднесла руку к лицу и провела пальцами по щеке. Кожа была гладкая, прохладная. Ни морщин. Ни складок. Я потрогала лоб, виски, шею — всё молодое, всё новое. И внутри что-то дрогнуло. Какое-то забытое, давно похороненное чувство. Как будто я открыла дверь в комнату, в которой не была сорок лет, а там всё ещё горит свет.

— Молодость — это, конечно, приятно, — сказала я вслух. — Но я свою уже один раз прожила. И помню, чем дело кончилось.

Я отдёрнула руку. Не время. Сначала — понять, где я.

Я встала и первым делом заглянула в сундук. Петли не скрипнули — хорошая работа, добротная. Внутри лежала одежда. Я перебирала её, и с каждой вещью внутри росло странное чувство — смесь любопытства и раздражения.

Платья. Три штуки. Повседневные, из грубого льна, но сшитые добротно, с аккуратной строчкой. Одно выходное — тёмно-синее, с вышивкой по вороту и рукавам. Тонкая ручная работа. Я приложила его к себе и вдруг замерла. От ткани пахло лавандой. И этот запах почему-то кольнул в самое сердце. Я стояла, прижав платье к груди, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Это ещё что? — сердито прошептала я. — Слёзы? У меня? От запаха? Дожила. Вернее — дожила до второй молодости и впала в сентиментальность. Поздравляю, Алевтина Сергеевна, вы — тряпка. В прямом и переносном смысле.

Я моргнула, отогнала глупую влагу и встряхнула платье, разглядывая его на вытянутых руках. Юбка — широкая, книзу колоколом. Лиф — узкий, с косточками, как корсет. Рукава — длинные, расширяющиеся к запястью, с вышивкой синей нитью. И всё это — на крошечную фигурку, на девичий стан, который и так-то едва держится, а тут ещё затягивать, зашнуровывать...

— Артистка, — пробормотала я. — Честное слово, артистка из театра. У нас в Свердловске был драмтеатр, там в таких платьях на сцену выходили. Играли графинь, которые падают в обморок от слова «гусар». А здесь что ж — в этом на базар ходят? В огород? Или тут все графини?

Я перевернула платье, осмотрела швы. Работа тонкая, явно не фабричная. Каждая петелька обмётана вручную. Я представила, сколько часов надо было сидеть с иголкой, чтобы такое сшить, — и мне стало не по себе.

— Значит, время на такое есть, — сказала я. — Или было. Или считается, что женщина должна сидеть и вышивать, а не делом заниматься. Ну-ну.

Нижние юбки. Я вытащила их и присвистнула. Две штуки, обе с оборками. Оборки! Как у барышни на выданье. Чулки шерстяные, колючие — ноги будут чесаться, как у семинариста на экзамене. Панталоны длинные, до щиколоток, с завязками.

— Боже ж ты мой, — я покрутила панталоны в руках и даже рассмеялась коротко, нервно. — Это что ж за мир такой, где бабы в панталонах ходят? У нас такие в музее лежали, под стеклом. Экспонат, можно сказать. А тут — повседневная одежда. Интересно, сколько времени уходит на то, чтобы всё это надеть? Полчаса? Час? И это только чтобы выйти покормить кур.

Я отложила панталоны и взялась за кофту. Кофта вязаная, серая, с деревянными пуговицами. Тёплая. Это уже ближе к телу, в такой и на работу можно. Плащ из грубой шерсти, на подкладке — тяжёлый, но надёжный. На крючке у двери висел ещё один, попроще. Значит, не всё потеряно. Значит, кто-то здесь понимает, что такое холод.

Обувь. Я заглянула на дно сундука. Деревянные башмаки — грубые, крестьянские. И кожаные туфли — узкие, на низком каблуке, с вышивкой. Для бала, не иначе.

Я взяла деревянный башмак, повертела. Крепкий. Потом взяла туфлю. Кожа мягкая, но подошва тонкая — в таких по грязи не пойдёшь, сразу промочишь. Хотя ножка в них смотрится изящно. Наверное.

— Две пары обуви, — сказала я задумчиво. — Одна для грязи, другая для танцев. Значит, танцуют. Или ходят куда-то, где чисто. Может, в храм. Может, в гости. А может, на ярмарку. В любом случае, гардероб у девушки был продуман. Не то что у меня — сапоги и тапки.

Я сложила всё обратно в сундук и села на крышку. Мысли крутились, цеплялись одна за другую. Одежда — это не просто тряпки. Одежда — это зеркало. По одному платью можно многое сказать о том, кто его носит и в каком обществе живёт. Здесь носят длинное, закрытое, с вышивкой. Значит, традиции сильны. Значит, тело женское прячут, а не выставляют. Значит, ручной труд ценится — машинного нет или почти нет. И значит, я влипла в общество, где женщина в брюках вызовет если не костёр, то скандал.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто прекрасно. Я всю жизнь боролась за равенство, а теперь окажусь в мире, где равенство — это когда женщине разрешают самой выбрать, какими нитками вышивать. Синими или красными.

Но на душе всё равно скребли кошки. Я закрыла сундук и полезла в шкаф.

Шкаф был небольшой, с резной дверцей. Внутри пахло травами и мёдом. На верхней полке — горшочки и баночки: соль, мука в мешочке, крупа, сушёные яблоки, горшочек мёда. Пучки трав под потолком. На нижней полке — инструменты. Вот тут я выдохнула с облегчением. Нож в кожаных ножнах, хороший, тяжёлый. Моток бечёвки. Шило. Молоток. Гвозди. Иголки, нитки, моток шерсти. Кремень и огниво.

Я взяла нож, вытащила из ножен. Лезвие чистое, острое, без ржавчины. Кто-то следил за инструментом. Это радовало.

— Ну, хоть что-то человеческое, — сказала я. — Нож, молоток, гвозди. С этим уже можно жить. Осталось понять, куда я попала и кого тут надо лечить.

Я села на кровать и положила нож на колени. Вопросов было больше, чем ответов. Но это нормально. На любой аварии сначала — осмотр места, потом — оценка повреждений, потом — план работ. Авария, правда, на этот раз вселенского масштаба. Ну ничего. Не впервой.

Первое — вода. Она есть, и это отлично. Второе — еда. Третье — одежда, обувь, инструменты — всё на месте. Четвёртое — деньги. Пятое — информация. Где я? Что это за мир? Кто здесь живёт? Какие порядки? И главное — кто жил в этом доме до меня? Чьё это тело? Как меня зовут?

Я поджала губы и посмотрела на свечу. Пламя дрожало, и тени на стенах дрожали вместе с ним. Как в театре теней. Только театр этот — моя жизнь.

Спать не хотелось. Я встала, накинула плащ и вышла во двор. Ночь всё ещё стояла над озером, звёзды горели, луна висела низко над водой. Я подошла к колодцу, опустила ведро и зачерпнула воды.

И замерла.

В водяном зеркале отражалось лицо.

Я наклонилась ниже. Отражение качнулось, подёрнулось рябью, потом успокоилось. На меня смотрела девушка. Молодая, лет двадцати, не больше. Волосы светлые, почти белые, рассыпались по плечам. Лицо тонкое, с острым подбородком и огромными глазами. Глаза зелёные, с тёмным ободком, и в свете луны они казались бездонными. Кожа белая, гладкая, светящаяся — как фарфор, как лунный камень.

Я застыла с кружкой в руке и просто смотрела.

Это была я. Теперь — я.

Красивая. Безумно красивая. Такая, что дыхание перехватывает. Такая, на каких оглядываются на улице все — и мужчины, и женщины, и даже старухи. Такая, ради которых пишут стихи, стреляются на дуэлях и совершают прочие глупости.

Я смотрела на это лицо — на свои зелёные глаза, на свои светлые волосы, на этот тонкий изгиб бровей, — и не могла отвести взгляд.

— Ничего себе, — прошептала я. — Это что ж такое... Это кто ж так постарался?

Я провела пальцем по воде. Отражение рассыпалось кругами, потом собралось снова. Лицо никуда не делось. Оно было моё.

— С такой внешностью, — сказала я задумчиво, — только в кино сниматься. Или замуж за принца. Но я — инженер-гидротехник. У меня специальность — насосные станции и очистные сооружения. Что мне с этим лицом делать? На собраниях трудового коллектива оно мне как-то без надобности.

Я выпрямилась, выпила воду. Холодная. Вкусная. Жизнь продолжается. Только теперь она, кажется, будет проходить в другом жанре. Не производственный роман, а что-то с обложки — с драконами и поцелуями на фоне заката.

— Ладно, — сказала я. — Красота — это не профессия. Но, может, скидку на базаре сделают.

Я усмехнулась, покачала головой и пошла обратно в дом.

Там я села на кровать и задумалась. И тут до меня дошло окончательно. Не в больнице я. Не в бреду. Всё это — правда. И тело это теперь моё. И дом — мой. И озеро — моё. И колодец.

— Ну, здравствуй, новая жизнь, — сказала я вслух. — Ты, я смотрю, та ещё шутница.

Я посидела ещё немного, глядя на свечу. Потом закрыла дверь и стала ждать рассвета.