Глава 2.

Рассвет я встретила на пороге.

Небо над озером медленно наливалось светом — сперва серым, потом розоватым, потом золотым. Звёзды гасли одна за другой, как будто кто-то собирал рассыпанные драгоценности обратно в шкатулку. Я сидела, закутавшись в плащ, и смотрела, как туман над водой редеет, открывая противоположный берег. Там темнели какие-то строения — не то мельница, не то кузница, не разобрать. Над крышами поднимался дымок.

Значит, люди есть. Уже легче.

Я продрогла и вернулась в дом. В животе было пусто, хотелось есть и пить. Я оглядела печь — большую, сложенную из камня, с чугунной заслонкой. Устье открыто, внутри — зола, остатки углей. На приступке лежали кремень, огниво и трут.

— Ну-с, — сказала я. — Технологии.

В прошлой жизни я, конечно, разжигала печь. Но то было другое тело, другие руки. И спички были. А тут — каменный век в прямом смысле.

Я взяла кремень, огниво. Чиркнула. Ничего. Чиркнула ещё. Искра вылетела, но трут не занялся. Я выругалась сквозь зубы и попробовала снова. На пятый раз трут задымился, я подула, и на кончике пальцев заплясал крошечный огонёк. Я сунула его в печь, под заранее заготовленную щепу, и держала, пока пламя не лизнуло дерево. Щепа занялась. Я подложила веточки потолще, потом полешко. Печка загудела.

— Умница, — сказала я себе. — Не всё потеряно. Руки помнят. Хоть и чужие.

Я поставила котелок с водой, бросила горсть крупы. Пока каша варилась, сходила к колодцу за водой. Спустилась по тропинке, поёживаясь от утренней прохлады, и вдруг заметила у самого сруба кустик — примятый, но живой. Мята.

— Ура, — сказала я вслух. — Цивилизация.

Я сорвала несколько листиков, растёрла в пальцах. Запах — свежий, холодный, родной. Дома у меня такая же росла у крыльца. Надо же — и здесь мята. Значит, чай будет.

Вернулась в дом, заварила мяту в глиняной кружке. Отрезала ломоть хлеба из найденного в шкафу каравая. Хлеб был чёрствый, но есть можно. Каша вышла жидковата — с непривычки не рассчитала пропорции, но тоже сойдёт. Не на банкете.

Только я доела, как в дверь постучали.

Я замерла. Ложка повисла в воздухе. Стук повторился — негромкий, но настойчивый. И голос — старческий, скрипучий:

— Эй, Алевтина! Отворяй! Это Игнат!

Я выдохнула. Алевтина. Значит, здесь меня зовут так же. Уже подарок. Не пришлось переучиваться.

Я открыла дверь.

На пороге стоял старик. Невысокий, кряжистый, с седой бородой и кустистыми бровями, из-под которых смотрели живые, цепкие глаза. Одет в грубую шерстяную куртку, на ногах — деревянные башмаки, в руках — корзина. От него пахло дымом, рыбой и чем-то ещё.

— Живая! — сказал он вместо приветствия и шагнул через порог. — Я уж думал, всё. Как Лукерью-то, бабку твою, схоронили, так ливень и пошёл. Три дня заряжал — дорогу размыло, не пройти. А вчера стихло, я с утра пораньше собрался — дай, думаю, проверю. Мало ли что.

Он поставил корзину на стол и обернулся ко мне. Смерил взглядом — с головы до ног и обратно.

— Бледная какая. Исхудала. Понятное дело — горе такое. Ты как вообще? Держишься?

Я молчала, лихорадочно соображая. Бабка Лукерья. Умерла. Похороны были. Три дня дождя. Всё сходится. Кроме одного: я ничего не помню.

— Спасибо, — сказала я осторожно. — Держусь.

Голос всё ещё звучал по-чужому, но я уже привыкала. Игнат ничего не заметил. Он уже хлопотал у стола, выкладывая припасы: яйца, завёрнутые в тряпицу, кусок сала, маленький горшочек масла, сыр в холстине, половину каравая хлеба.

— Вот, принёс тебе. От меня. И от Лукерьи бы она тебе и не такое принесла, да вот... — он замолчал, подбирая слова. — Хорошая была женщина. Крепкая. Травница каких поискать. Меня, помню, от радикулита вылечила за три дня. И денег не взяла. Сказала — сочтёмся. А теперь вот...

Он махнул рукой и сел на стул.

— Похороны-то я помог устроить, ты не думай. Гроб сделал, могилу выкопали. Всё честь по чести. Ты только не помнишь, наверное, — ты сама не своя была. Шла за гробом и молчала. Я ещё подумал: крепкая девочка. А теперь смотрю — бледная, еле на ногах стоишь. Ты ешь давай. Я тут всего принёс. Яйца от моих несушек, сало, сыр. Хлеб вот — сам пёк, не обессудь. Масло — от соседки, за лечение Лукерье носила. Ты не думай, тут многие помнят. Кто молоком платил, кто мясом, кто яйцами. Так что не пропадёшь.

Я слушала и кивала. Значит, бабка Лукерья была травницей. Лечила людей. Люди платили продуктами. Это хорошо. Это значит, что какое-то время можно протянуть.

— Дедушка Игнат, — сказала я. — Я... я не помню.

Он поднял брови.

— Чего не помнишь?

— Почти ничего. Три дня болела. Лежала. Жар был, — я старалась говорить ровно. — И теперь — как пелена. Помню, что меня зовут Алевтина. Помню бабушку. А остальное — как во сне.

Игнат долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Бывает. От горя бывает. У меня кума после смерти мужа полгода себя не помнила. Детей не узнавала. Потом прошло. Пройдёт и у тебя. Ты молодая. Молодые — они живучие.

Он помолчал, потом вздохнул и начал рассказывать. Видно было, что старику хочется поговорить.

Из его рассказа я узнала многое.

Деревня называется Озёрный Угол. Стоит на берегу того самого озера. Живут здесь рыбаки, крестьяне, ремесленники. Город далеко — три дня на телеге. Власть где-то там же, и до деревни ей дела нет.

Про бабку Лукерью рассказал: была травницей. Уважали. Боялись немного, но больше уважали. Лечила людей и скотину. Принимала роды. Книги у неё были — редкость. Я мысленно отметила: книга на полке — бабкино наследство. Хорошо.

А потом Игнат упомянул родителей.

— Мать твоя — водница была, — сказал он. — Из местных. А отец — приезжий, маг земли. Поженились. Она воду чуяла, он камень. Хорошая пара была. Ты ещё маленькая была, когда они уехали. На восток, в Дикие Земли. Новые места осваивать поехали, что-то искали. Маги там нужны. А потом вести перестали приходить. Лукерья ждала, ждала... — он развёл руками.

Я сидела и переваривала.

Мать — водница. Отец — маг земли. Уехали на восток, осваивать новые земли. Что-то искали. Маги там нужны.

— Геологическая командировка, — пробормотала я себе под нос. — Сто процентов. Учёные. Или геологи. Или и то и другое. Не зря же поехали.

Игнат меня не услышал — он уже снова говорил про огород и яблони.

А я сидела и думала. Маги, значит. Шмаги. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожила с убеждением: есть физика, есть сопромат, есть гидравлика. Всё остальное — фокусы для неудачников. Но здесь, похоже, фокусы были частью местной науки. И если родители действительно что-то умели — что ж, значит, это можно изучить. Измерить. Проверить. Не боги горшки обжигают. И не маги воду очищают. Разберёмся.

Игнат ещё немного посидел, поговорил о том, что огород надо прополоть, что яблони в этом году хорошо цвели, что озеро нынче тёплое и рыба идёт. Потом засобирался.

— Ты это, если что надо будет — говори. Я один живу, старый, но руки есть. И Лукерью уважал. Так что ты не чужая.

— Спасибо, — сказала я. — Вы очень помогли. Правда.

Он кивнул и ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Потом медленно сползла на пол и села, вытянув ноги в деревянных башмаках. Башмаки стукнули друг о друга.

— Алевтина Ковалёва, — сказала я вслух. — Инженер-гидротехник, орденоносец, член партии с одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого. Сидишь на полу в деревянных башмаках, в чужом доме, и только что узнала, что твои родители были магом земли и водницей. А ты всегда думала, что твой отец — партия, а мать — водоканал. Интересное кино.

Я встала, отряхнула платье и пошла осматривать хозяйство.

День прошёл в трудах. Огород — шесть грядок с зеленью и какими-то местными корнеплодами, похожими на свёклу. Запущенные, но не мёртвые. Я прополола, полила. Вода из колодца шла легко, ведро поднималось без труда — тело слушалось, слабость отступала.

Потом занялась сараем. Дрова на месте. Старая бадья. Рыбацкий инвентарь — удочка, сеть с дыркой, моток лески. Значит, рыбалка здесь в ходу. Озеро под боком — плюс. Рыба — еда.

Ни кур, ни козы, никакой живности. Пусто. Только мыши шуршали в углу. Я вздохнула. Придётся заводить. Без своего хозяйства здесь не выжить.

К вечеру я разобрала продукты. Игнат принёс достаточно. Яйца, сало, масло, сыр, хлеб. Соль у меня была. Крупа была. На первое время хватит.

Я села за стол и начала думать.

Итак. Мир чужой. Магия существует — и это, видимо, не шарлатанство, а местная наука. Родители были специалистами. Значит, гены есть. Что с ними делать — непонятно. Проверить пока не на чем. Но если магия — это часть физики, то я разберусь. Не боги горшки обжигают. И не маги воду очищают.

Хозяйство — на мне. Дом, огород, колодец. Инструменты есть. Продукты пока есть. Сосед Игнат — одинокий старик, друг бабки Лукерьи. Отношения добрососедские. Поддержка — это хорошо.

Одежда — надо разобраться. Я подошла к сундуку, достала выходное платье и снова на него посмотрела. Красивое. Но в огород не пойдёшь. Я повесила его обратно и взяла повседневное. Надела. Подвязалась передником. Сунула ноги в деревянные башмаки. Волосы заплела в косу. Посмотрелась в ведро с водой — смутно, но видно. Молодая. Очень красивая. Но одета как все.

— Ладно, — сказала я. — Разберёмся.

К вечеру я села с книгой. Той самой, что нашла на полке. Травник. Рецепты настоек, мазей, отваров. Как отличить хорошую воду от плохой. Как очистить воду углём и песком. Как найти родник по траве. Никакой магии. Чистая практика.

Документов я пока не искала. Не до того было.

Стемнело. Я зажгла свечу и села у окна. Смотрела на озеро, на звёзды — цветные, как драгоценные камни. Думала.

Если родители были магом земли и водницей — значит, у каждого своя стихия. Мать чувствовала воду. Я, кажется, тоже что-то чувствую. Или мне кажется? Воду я люблю. Всегда любила. Но это не магия, это профессия. Хотя... Вчера, когда пила из колодца, — эта странная радость. И капля, задержавшаяся на пальце.

— Проверим, — сказала я. — Завтра. Сегодня — спать.

Я закрыла книгу и легла. За окном плескалось озеро.

Вода была. Остальное приложится.