Глава 3.

Утро началось с солнца.

Оно ударило в окно, растеклось по полу золотой лужей и добралось до моей подушки. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову — не помогло. Солнце лезло в глаза, грело щеку, требовало вставать. Пришлось подчиниться.

Завтрак был скромным: остатки вчерашней каши, разогретые на сковороде, и кружка мятного чая. Хлеб уже зачерствел окончательно, но я размочила его в чае — есть можно. Не на курорте.

После завтрака я вышла во двор и потянулась. Тело слушалось уже лучше. Слабость отступала, мышцы наливались силой. Молодое тело — хорошая машина. Только заправлять надо регулярно. А с заправкой пока было не очень — крупа, хлеб, яйца, сало. Масло Игнат принёс, горшочек стоял на полке нетронутый. Молока бы ещё. Или козу завести.

Я глянула на озеро. Вода была спокойная, гладкая, в ней отражалось небо — синее, с редкими облаками, похожими на растянутую вату. У берега вода отливала серебром, и даже издалека было видно, какая она прозрачная — светлое пятно песка просвечивало сквозь толщу воды.

И вдруг мне страшно захотелось искупаться.

Жарко не было — утро только начиналось, — но после трёх дней болезни, или чего там было с прежней Алей, тело просило воды. Смыть усталость. Смыть страх. Смыть всё, что налипло за эти дни.

— А почему нет? — сказала я вслух. — Озеро моё. Берег мой. Соседей не видно. Чего я, как мышь в норе, сижу?

Я сходила в сарай, взяла удочку — ту самую, что нашла вчера. Леска была крепкая, крючок ржавый, но целый. Поплавок — деревянный, выструганный вручную. Заодно и порыбачить можно. Два дела сразу. По-хозяйски.

На берегу я скинула башмаки. Платье сняла — аккуратно сложила на траве, чтобы не помять. Нижнюю юбку — туда же. Осталась в одной рубахе, длинной, до середины бедра. Всё-таки не голая, а если кто увидит — так я на своём берегу, имею право. Рубаха была тонкая, льняная, сразу прилипла к телу. Я поёжилась — не от холода, а от какого-то странного, забытого чувства. Вода. Скоро войду в воду.

Вода встретила меня теплом.

Я ожидала холода — утренняя ведь, — а она оказалась ласковой, прогретой за вчерашний день. Песок под ногами был мягкий, илистый, приятный. Я зашла по колено и остановилась. Вода обняла ноги, поднялась выше, к бедрам. Мелкие рыбёшки метнулись врассыпную. Я видела свои ступни сквозь прозрачную воду — белые, тонкие, с розовыми пятками. Чужие ступни. Но уже почти родные.

Я зашла по пояс, по грудь. Ахнула — всё-таки прохладно, — и поплыла.

Тело плыло легко. Совсем не так, как моё прежнее — грузное, натруженное, с больной спиной. Это тело скользило в воде, как рыбка. Я сделала несколько гребков, потом перевернулась на спину, раскинула руки и просто лежала, глядя в небо. Облака плыли надо мной. Солнце грело лицо. Вода держала.

— Хорошо-то как, — сказала я вслух. — Господи, хоть что-то хорошее.

Я плавала долго. Ныряла, открывала глаза под водой, рассматривала дно. Оно было песчаное, с проплешинами гальки, с кустиками водорослей. Рыбы шарахались от меня и снова собирались в стайки. Одна, любопытная, ткнулась в колено и тут же уплыла.

Потом я вылезла на берег, отжала волосы и села на траву. Солнце пригревало, кожа покрылась мурашками, рубаха быстро высыхала. Я сидела и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Какая-то пружина, скрученная в тугой узел, начинала распрямляться.

— Вот так и живём, — сказала я. — Купаемся. Ловим рыбу. Ведро в углу. Идиллия.

Я взяла удочку, насадила червяка — нашла под камнем, жирного, розового, — закинула в воду. Поплавок закачался на лёгкой ряби. Я сидела, свесив босые ноги к воде, и смотрела на поплавок, на озеро, на небо. Мысли текли медленно, лениво, как вода у берега.

Вода была прозрачная. Я видела, как ходят рыбы — мелкие, серебристые, с чёрными полосками на спинках. Они кружили вокруг наживки, но не клевали. То ли червяк был невкусный, то ли рыба здесь сытая. А потом из глубины выплыла она.

Рыбина.

Огромная. Размером с половину меня. Спина тёмная, почти чёрная, бока серебристые, с розоватыми полосами. Хвост широкий, как веер, плавники — полупрозрачные, с розовой каймой. Она шла медленно, величественно, как подводная царица. Я замерла, боясь дышать.

— Ничего себе, — прошептала я. — Вот это зверюга. Интересно, это форель местная? Или кит недоразвитый? И сколько в ней килограмм? Десять? Двенадцать?

Я смотрела на неё и уже прикидывала в уме. Уха. Наваристая, жирная, с лучком и зеленью. Или зажарить? С корочкой, на сале, которое Игнат принёс. А можно и так и так — рыбина большая, на всё хватит. Голова и хвост в уху, филе — на сковороду. А если ещё картошечки молодой с огорода...

И тут рыбина прыгнула.

Прямо из воды, свечой — огромная, сверкающая, с распахнутыми плавниками. Я даже вскрикнуть не успела. Она врезалась мне в плечо — удар был такой, что я опрокинулась навзничь, перекувыркнулась через голову и покатилась по пригорку. Земля, трава, небо, вода — всё смешалось. Я рухнула в озеро, подняв тучу брызг.

Вынырнула, отплёвываясь. В ушах звенело. Волосы облепили лицо, в них запуталась водоросль. Я откинула мокрые пряди и огляделась.

На берегу, на том самом месте, где я только что сидела, била хвостом рыбина. Здоровая. Огромная. Серебристая. Она шлёпала хвостом по траве и, кажется, сама была удивлена не меньше меня.

Я посмотрела на неё. Потом на себя — мокрая, в облепившей тело рубахе, босая. Потом снова на неё.

И расхохоталась.

Смех душил меня, выплёскивался через край, летел над озером. Я хохотала и не могла остановиться. Смеялась над рыбиной, которая сама выпрыгнула на берег. Над собой — сижу, понимаешь, планёрку в голове провожу, а тут рыба-самоубийца. Над всем этим миром — с цветными звёздами, с магами земли и водницами.

— Ты что ж это, милая, — сказала я сквозь смех, — сама решила на ужин пойти? Пожалела старушку? Так я не старушка. Я теперь вон какая — молодая, красивая. Сама кого хочешь поймаю. А ты, выходит, решила мне помочь?

Рыбина стукнула хвостом, будто отвечая. Я выбралась на берег, отжала подол рубахи и подошла к ней.

Она была здоровая. Очень. Кило десять, не меньше. Серебристая, с розоватыми полосами на боках — действительно похожа на форель, только крупнее и шире в спине. Местный вид. Чешуя переливалась на солнце, глаза были круглые, тёмные, удивлённые.

— Ладно, — сказала я. — Спасибо тебе, рыба. Ты сама пришла, я тебя не ловила. Значит, судьба.

Я подхватила её обеими руками. Рыбина была скользкая — пальцы соскальзывали, чешуя царапала кожу. Пришлось прижать её к груди, как младенца. Она была ещё живая — била хвостом, извивалась, норовила вывернуться. Я чуть не уронила её дважды, пока тащила к дому. Хвост хлестал меня по ногам, чешуя сыпалась на траву. Мы, наверное, представляли собой живописное зрелище: мокрая девица в облепившей рубахе тащит рыбину размером с половину себя и разговаривает с ней вслух.

— Не брыкайся, — приговаривала я. — Всё равно уже. Давай, давай, не позорься перед соседями. Хотя соседей нет, это плюс.

Дотащила. Бросила на траву у порога. Отдышалась. Поясницу ломило, руки дрожали. Рыбина на траве затихла.

— Так, — сказала я. — Теперь надо это всё разделать. Нож есть. Доска есть. Умею ли я разделывать рыбу? В теории — да. В той жизни у меня руки были — ого-го. Сильные, умелые, с железной хваткой. Я ими не только рыбу — я трубы гнула. В переносном смысле, но близко к тексту. А это тело...

Я взяла нож и попробовала счистить чешую. Нож вывернулся в пальцах, соскользнул. Чешуя брызнула в стороны, но не счистилась, а размазалась. Я попробовала снова. Рука уставала быстро — запястье слабое, пальцы тонкие, хватка как у котёнка.

— Тонкое, звонкое, — пробормотала я. — Как колокольчик. Только колокольчики рыбу не разделывают.

Практика оказалась делом грязным, шумным и долгим. Пахло рыбой, озерной водой и чем-то сладковатым. Я возилась почти час. Дважды чуть не порезалась. Один раз всё-таки порезалась — нож соскользнул, оставил царапину на большом пальце. Кровь пошла. Я зализала её и выругалась сквозь зубы. В прошлой жизни я бы эту рыбину за пятнадцать минут разделала. А тут — целая эпопея. Это тело надо было учить всему заново. В голове — опыт, в руках — пустота. Но ничего. Научим. Не впервой.

Через час рыбина была разделана. Голова — огромная, с удивлёнными глазами — отправилась в котелок. Хвост и плавники — туда же, на уху. Филе я нарезала крупными кусками, натёрла солью. Часть оставила на ужин, часть завернула в чистую тряпицу и отнесла в погреб — холодную яму за домом, выложенную камнем. Потроха и чешую закопала в огороде, под яблоней. Удобрение.

Потом пошла в огород. Картошка была — молоденькая, мелкая, но уже съедобная. Я накопала с десяток клубней, стараясь не повредить корни остальных кустов. Вымыла в колодце, почистила — кожура сходила легко, тонкая, розоватая. Бросила картошку в котелок к голове и хвосту. Добавила луковицу из бабкиных запасов — маленькую, сморщенную, но ядрёную. Пучок зелени с грядки — укроп, или что-то похожее на укроп. Соли не пожалела.

Котелок закипел. Я подбросила дров, поправила заслонку и села на пороге ждать.

Запах поплыл над двором — густой, наваристый, рыбный. С луковой сладостью, с укропной свежестью. У меня закружилась голова от голода. Я сидела на пороге, обхватив колени руками, и вдыхала этот запах. Желудок сводило. Я не ела толком уже три дня, а может, и больше.

— Вот это я понимаю, — сказала я. — Уха из форели-переростка с молодой картошечкой. Ресторан «Озёрный Угол». Мишленовская звезда, честное слово. Отдельный приз — за самостоятельную доставку ингредиента.

Когда уха была готова, я сняла котелок с огня, налила в миску и села за стол. Первая ложка обожгла язык. Я зашипела, подула, попробовала снова. Вкус был — не передать. Наваристо, сытно, душисто. Картошка таяла во рту. Рыба разварилась, мясо легко отходило от костей.

Я съела две полные миски. Потом ещё половинку. Потом поняла, что объелась, и откинулась на спинку стула.

— Жить можно, — констатировала я. — С такой рыбой — жить можно.

Остатки ухи я убрала в погреб. Посуду вымыла у колодца. Потом села на пороге, глядя на озеро. Солнце уже перевалило за полдень. Вода стала золотой.

Потом я пошла в дом и взялась за книгу.

Травник бабки Лукерьи оказался толковым. Я села за стол, зажгла свечу — в доме было темновато, — и начала читать. Рецепты были записаны аккуратным, убористым почерком. Настойка от кашля. Мазь от ожогов — воск, масло, травы. Отвар для полоскания горла. Как отличить ядовитую ягоду от съедобной — с рисунками, очень подробно. Как очистить воду, если нет колодца — углём и песком, слоями. Как найти родник по траве — оказывается, есть такие травы, которые растут только там, где близко вода.

Я читала и думала о том, что бабка Лукерья была бы хорошим инженером. Системный подход, внимание к деталям, всё записано, всё проверено. Никакой мистики. Чистая практика. Жаль, что мы не встретились. Кажется, мы бы поладили. Хотя — кто знает. Может, и встретились. Может, она сейчас смотрит на меня откуда-то и качает головой. «Внучка, ты чего творишь?»

Я отложила травник и потянулась. Поясница затекла. Я встала, размялась и решила осмотреть бабкину комнату. Всё равно делать было нечего, а свет ещё был.

Комната была небольшая, с окном на огород. Кровать застелена покрывалом — тёмно-красным, с вышивкой. На подушке — наволочка с кружевом. У стены — шкаф. Высокий, тёмного дерева, с резными дверцами. Я открыла его.

Внутри пахло сушёными травами, старостью и чем-то ещё — может, духами. На полках лежали стопки ткани, мотки ниток, коробочки с пуговицами. Платки — шерстяные, ситцевые, один даже шёлковый, вылинявший. Передники. Нитки бус. Старые башмаки. Всё было аккуратно сложено, переложено сушёной лавандой от моли.

На верхней полке стояла шкатулка. Я сняла её, поставила на стол и открыла.

Внутри лежали документы.

Бумага была плотная, желтоватая, но не ветхая. Я разложила листы на столе. Руки дрожали. Я села и начала читать.

Купчая на дом. Плотный лист, сложенный вдвое, с гербовой печатью в углу. Дом стоял на земле, принадлежавшей бабке Лукерье. Всё правильно, всё по закону. Бабка позаботилась о том, чтобы у внучки была крыша над головой.

Завещание бабушки. Написанное от руки, на тонкой бумаге, но тоже заверенное печатью. «Всё имущество, включая дом, огород, колодец и всё содержимое дома, переходит моей внучке Алевтине, дочери Марины и Орена». Подпись — Лукерья. Дата — прошлый месяц. Свежее.

Завещание родителей. Самый ветхий лист, сложенный в несколько раз. Я развернула его осторожно, боясь порвать. Марина-водница и Орен-землевик, безземельные баронеты, оставляют всё своё имущество и титульное достоинство дочери Алевтине. Безземельные баронеты. Титульное достоинство. Вот откуда баронство. Не графы, не князья — баронеты. Самый младший дворянский титул.

Я хмыкнула. Баронесса. Надо же. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожившая в стране, где дворян расстреливали, а титулы отменили, — и вдруг сама оказалась дворянкой. Смех, да и только. Партия бы не одобрила.

— Баронесса, значит, — пробормотала я. — Алевтина, баронесса без поместья. Звучит как анекдот. Баронесса с ведром в углу и ухой на плите.

Метрика. Совсем маленький листок, размером с открытку. «Алевтина, дочь Марины-водницы и Орена-землевика». Дата рождения, место — деревня Озёрный Угол. Водница и землевик. Не маг и волшебница, а водница и землевик — звучало почти как профессия. Как инженер и техник. Значит, Игнат не врал.

Я сидела над этими бумагами долго. Перебирала их, перечитывала. Купчая. Завещание бабушки. Завещание родителей. Метрика. Четыре листка, которые делали меня хозяйкой. Настоящей, законной. Не самозванкой в чужом теле, а наследницей.

Родители. Марина-водница. Орен-землевик. Безземельные баронеты. Они действительно уехали. Действительно оставили меня бабке. Действительно пропали.

Я усмехнулась, покачала головой и сложила документы обратно в шкатулку.

— Значит, так, — сказала я. — Дом мой. Документы в порядке. Завещание есть. Титул, оказывается, тоже есть. Родителей нет. Бабушки нет. Осталась я.

Я закрыла шкаф и села у окна.

Солнце садилось. Вода стала розовой, потом золотой, потом серой. Я вдруг вспомнила, что удочка так и осталась на берегу. Забыла. Днём тащила рыбину, потом готовила, потом читала — и напрочь вылетело из головы.

— Вот тебе и хозяйка, — проворчала я. — Инвентарь разбрасываем.

Пришлось накинуть плащ и идти к озеру. Вечерний воздух был прохладный, от воды тянуло сыростью. Удочка лежала на том же месте, где я её бросила. Поплавок покачивался на воде — я даже леску не смотала. Хорошо, что не уплыла.

Я подобрала удочку, смотала леску и постояла немного, глядя на озеро. Вода была тёмная, спокойная. На том берегу, кажется, горел огонёк — может, у Игната в окне. Или у кого-то ещё.

Звёзды зажглись одна за другой — синие, зелёные, розовые. Как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату.

Я смотрела на них и думала. О родителях. О том, что они были магом земли и водницей. О том, что оставили мне не только дом. Что-то ещё. Что-то, что пока прячется. Что-то, связанное с водой.

Но это потом. Сначала — хозяйство. Сначала — выжить. Сначала — понять, что делать дальше.

— Завтра, — сказала я. — Всё завтра.

Вернулась в дом, прислонила удочку к стене у двери и легла спать.