Глава 4.

На следующее утро я проснулась с мыслью, что пора выходить в люди.

Три дня я пряталась в своём домике, как мышь в норе. Купалась, рыбу ловила, уху варила, документы изучала — всё одна. Но долго так продолжаться не могло. Мне нужны были продукты. Нужны были куры. Нужно было понять, что это за деревня, кто в ней живёт и чего от меня ждать. А главное — нужно было как-то объяснить соседям, почему я ничего не помню. Потому что Игнат, конечно, хороший человек, но один он за всех не отдумается. Рано или поздно придётся столкнуться с остальными. Лучше — рано.

Я оделась попроще — серое повседневное платье, передник, деревянные башмаки. Волосы заплела в косу и уложила вокруг головы, как носила бабка Лукерья. Ведро с водой показало мне смутное отражение: молодая, красивая, бледноватая. Ничего, на солнце румянец появится. Не на смотрины иду — по делам.

В сарае я нашла старую корзину. Положила в неё несколько горшочков с мазями и пучки сушёных трав из бабкиных запасов — те, что были в избытке. Мазь от ожогов. Настойку от кашля. Отвар для полоскания горла. Сушёную мяту, ромашку, зверобой — или местные аналоги, которые я опознала по картинкам в травнике. Если бабка лечила всю деревню, значит, её снадобья здесь ценят. А мне нужны продукты. Обмен — двигатель торговли.

Корзина получилась тяжёлая. Я взвалила её на локоть и вышла за калитку.

Деревня Озёрный Угол встретила меня пыльной дорогой и запахом дыма. Дома стояли вдоль берега — добротные, каменные, с соломенными крышами. У некоторых — лодки, вытащенные на песок. У других — сети, развешанные на кольях. Где-то мычала корова, где-то лаяла собака. Вдалеке, на холме, темнела крыша какого-то большого строения — может, мельница, а может, что-то другое. Обычная деревня. Только звёзды по ночам цветные.

Первого встречного я заметила у колодца. Женщина лет сорока, крепкая, ширококостная, с обветренным лицом. Она набирала воду и, увидев меня, замерла с ведром в руке.

— Алевтина! — ахнула она. — Очнулась, стало быть! А я уж думала, всё, не выкарабкаешься. Игнат говорил — лежит, мол, пластом, болеет. Мы уж и молитвы читали.

Я остановилась, переложила корзину поудобнее и кивнула.

— Очнулась. Спасибо за молитвы. Только вот память у меня... — я коснулась пальцем виска. — Три дня в жару пролежала. Теперь всё как в тумане. Имена забыла. Лица помню, а имена — нет. Напомни, будь добра.

Женщина всплеснула руками.

— Надо же! Вот горе-то. Я — Марта. Марта-рыбачка. Муж мой — Томас, он сети вяжет. Ты меня с детства знаешь, мы с твоей бабкой Лукерьей дружили. Она мне спину лечила после родов. А ты у неё на подхвате была — травы собирала, мази мешала.

Я мысленно записала: Марта-рыбачка, муж Томас, дружила с бабкой, лечила спину. Годится.

— Прости, Марта, — сказала я. — Вылетело из головы. Но ты не думай — я бабкину книгу читаю. Травник. Она мне всё оставила. И мази, и настойки. Вот, — я показала корзину, — несу людям. Может, кому надо.

Марта заглянула в корзину и просияла.

— Ой, а у меня как раз спина опять прихватила! — она поморщилась, потирая поясницу. — Вчера рыбу тягала, сорвала. Я уж думала — всё, к лекарю ехать. А это три дня на телеге, да денег немерено. А целителя у нас отродясь не было — они только к богатым магам ездят, нам не по карману. Мы всей деревней переживали: Лукерья померла — кто ж нас теперь лечить будет?

Я слушала и мысленно делала пометки. Значит, медицина здесь — удовольствие дорогое и редкое. Лекарь — где-то далеко. Целитель — только для магов-аристократов, простым людям не по карману. А травница в деревне — единственная надежда. Понятно, почему ко мне так потянулись.

— Не переживай, Марта, — сказала я твёрдо. — Бабушка мне книгу оставила. Всё записано. Я разберусь. А пока — вот, держи мазь.

Я порылась в корзине и достала горшочек с мазью от болей в суставах — ту самую, что нашла в шкафу. Протянула Марте.

— Вот. Мазь. Бабушкина. Разогревающая. Натри на ночь и шерстью обмотай.

Марта взяла горшочек, повертела в руках, понюхала.

— Лукерьина работа, — сказала она тихо. — Сразу видно. Спасибо тебе, Алевтина. Ты это... если что надо будет — ты скажи. Мы все Лукерью уважали. И тебя не оставим.

— Мне бы кур, — сказала я прямо. — Несушек. И яиц. И молока, если есть.

— Ой, да чего ж не дать! — Марта даже руками всплеснула. — У меня как раз молодки есть, три штуки. Я тебе их принесу сегодня же. И яиц принесу. И молока от соседки передам — у неё коза.

— А я за это ещё мази дам, — сказала я. — Или настойку от кашля. Или травы для чая. Что надо.

— Договорились! — Марта кивнула, подхватила ведро и заспешила по улице.

Я пошла дальше.

У следующего дома меня окликнула старуха в тёмном платке. Она сидела на лавочке у ворот и грела кости на солнышке, а в руках у неё был деревянный челнок — она ловко перебирала нити, вязала сеть. Глаза у неё были выцветшие, но цепкие.

— Алевтина! — проскрипела она. — Подойди-ка.

Я подошла. Старуха оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

— Худая какая. Бледная. Совсем девку заездили. Ты как после болезни-то? Игнат говорил — без памяти лежала.

— Уже лучше, — сказала я. — Только память пока не вернулась. Прости, не помню, как тебя зовут.

— Агата я, — сказала старуха. — Агата-вязальщица. Мы с Лукерьей твоей подругами были, она мне суставы лечила — от работы руки сводило, сети вязать не могла. А теперь вот опять болят. Может, есть чего?

Я порылась в корзине и нашла горшочек с мазью от болей в суставах. Протянула Агате.

— Вот. Мазь. Разогревающая. Натри руки на ночь и шерстью обмотай.

Агата взяла горшочек, понюхала и улыбнулась.

— Лукерьина работа. Сразу узнала. Спасибо тебе, Алевтина. Ты это... если сети понадобятся — приходи. Свяжу. Для Лукерьиной внучки — бесплатно.

— Спасибо, Агата, — сказала я. — Зайду.

Я пошла дальше.

У третьего дома меня ждал мужчина. Высокий, жилистый, с обветренным лицом и руками в смоле. Рыбак, сразу видно. Он стоял у ворот и смотрел на меня исподлобья.

— Здравствуй, Алевтина, — сказал он. Голос был глуховатый, но не злой.

— Здравствуй, — ответила я. — Прости, не помню твоего имени.

— Егор, — сказал он. — Егор-рыбак. Лукерья твоя мне руку лечила — в прошлом году крючком пропорол, чуть не загноилась. Она мазь какую-то сделала — за три дня зажило. Я с тех пор ей рыбу носил. И тебе носил, помнишь?

Я не помнила. Но кивнула.

— Спасибо тебе, Егор. И за рыбу спасибо. Мне сейчас очень нужна помощь. Я после болезни память потеряла. Многое забыла. Но бабкины мази остались. И книга её осталась. Я по ней учусь.

Егор посмотрел на меня, потом на корзину.

— Мазь от ран есть? — спросил он. — У меня сынишка порезался — наступил на стекло. Нога распухла. Лекарь далеко, а без помощи — сами знаете...

Я порылась в корзине и нашла горшочек с заживляющей мазью. Протянула Егору.

— Вот. Пусть намажет и забинтует. Два раза в день. Если не поможет — я ещё посмотрю в книге, может, другое средство найдётся.

Егор взял горшочек и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно добрая.

— Спасибо, — сказал он. — Ты, Алевтина, не пропадёшь. Лукерья тебя хорошо выучила. А насчёт памяти — не переживай. Вспомнишь. Мы тебе поможем. Я завтра рыбы принесу. Свежей.

— А я тебе ещё мазей дам, — сказала я. — Или настойку.

— Договорились.

Я пошла дальше. За утро я обошла полдеревни. Познакомилась с Мартой-рыбачкой, с Агатой-вязальщицей, с Егором-рыбаком и его женой. С мельником — угрюмым дядькой по имени Олаф, у которого болела поясница. С молодой вдовой Лидией, у которой дочка кашляла по ночам. С кузнецом Матвеем — здоровенным мужиком с ожогом на предплечье.

Каждому я давала мазь или настойку. Каждому обещала, что почитаю бабкину книгу и научусь. И каждому говорила одно и то же: «Прости, не помню. Болела. Жар был. Память пока не вернулась».

Люди слушали и кивали. Кто-то жалел, кто-то качал головой, кто-то обещал молиться. Но никто не усомнился. Никто не спросил: «А правда ли ты Алевтина?» Потому что лицо было моё — вернее, её. И руки были её. И травы были бабкины. И мази пахли так же, как при Лукерье.

К полудню корзина опустела. Я прикинула результат. Итак: Марта обещала кур, яйца и молоко. Егор — рыбу. Агата — сети, если понадобятся. Мельник — муку. Вдова Лидия — тоже яиц, когда куры снесутся. Кузнец Матвей сунул горсть медяков — сказал, что лекарям надо платить. Я не спорила.

В ближайшем будущем у меня будут куры, яйца, рыба и молоко. Уже неплохо для одного утра.

Домой я вернулась уставшая, но довольная. Поставила корзину у порога, скинула башмаки и села на крыльцо. Солнце уже перевалило за полдень. Озеро блестело, как начищенный самовар.

Я сидела и думала. Деревня приняла меня. Не просто приняла — ждала. Им нужна была травница. Им нужна была та, кто заменит Лукерью. И я, сама того не ожидая, заняла это место.

Конечно, я не травница. Я инженер-гидротехник. Но травник бабки Лукерьи написан так толково, что по нему и студент-первокурсник разберётся. А у меня образование высшее. Справлюсь. Главное — аккуратно, по рецептуре, без самодеятельности. И помнить, что я не врач. Я — временно исполняющая обязанности.

К вечеру начали приходить люди.

Первой явилась Марта-рыбачка. Принесла трёх кур — рыжих, крикливых, в плетёной клетке. Кур я выпустила в сарай, где они тут же начали обживаться: кудахтать, клевать зерно из найденного в шкафу мешочка и спорить из-за места на насесте. Марта оставила мне дюжину яиц и горшочек молока от соседки.

Потом пришёл Егор-рыбак. Принёс трёх больших окуней, уже чищенных. Положил на стол и сказал:

— Завтра ещё принесу. Если лечить кого будешь — ты меня зови. Я помогу.

Я кивнула и дала ему ещё горшочек мази для сына.

К вечеру мой стол ломился от продуктов. Яйца, молоко, рыба, мука, масло, сыр, хлеб. Куры кудахтали в сарае. В доме пахло травами и ухой.

Я села на крыльцо и посмотрела на озеро. Солнце садилось, вода становилась розовой.

— Ну, Алевтина, — сказала я себе. — Справляемся.

И пошла готовить ужин.