3. В плену у степняков

Где-то за месяц до выпускного бала в Королевской магической академии Шехерлара, далеко в степях за юго-западной границей Срединной Империи

***

— Прррр-йух, йух, йух-хуууу!

Свист плетей. Конское ржание. Мелкая, словно мука из зерен арыша, степная пыль клубами вздымается из-под копыт, забивает ноздри, сушит горло. Четыре крепких низкорослых лошаденки под крики погонщиков тянут в четыре разные стороны веревки. Веревки привязаны к рукам и ногам крупного мужчины.

Любимая казнь степняков — разорвать пленника на куски, четвертовать без применения стали. Но этого мужчину, в темных волосах которого пробиваются седые пряди, порвать никак не удается. Дикие, жестокие, беспощадные жители степи даже рады такому повороту. Мужчина стал для них игрушкой. А попытки казнить его превратились в любимую забаву для всего племени.

Вот и сейчас зрители стоят по обе стороны от вытоптанного лошадиными копытами круга, гомонят, смеются, делают ставки. Всем интересно: выдержит ли пленник очередную пытку? И какая из лошадей упадет первой?

Лошади тянут изо всех сил. На их гладких взмыленных шеях проступают жилы. Копыта скользят по утрамбованной до каменной плотности смеси песка и глины. Солнце палит нещадно, горячий ветер не приносит облегчения. Тело пленника матово поблескивает от проступившего на коже вязкого соленого пота. Наконец, одна из лошадей оступается, поскальзывается и валится набок.

Погонщики тут же останавливают забаву. Лошадей стреноживают и уводят на выпас. Пленнику на руки надевают деревянную доску — кандалы. А ноги связывают так, чтобы мужчина мог передвигаться только очень короткими шажками.

— Альв! — зовет один из погонщиков. — Бери этот кусок драконьего дерьма и тащи его в вашу с ним тирму.

От сплошной стены зрителей отделяется фигура, которая никак не могла слиться с этой низкорослой темноволосой толпой благодаря высоченному росту, широко распахнутым зеленым глазам и светлым волосам. Правда, сейчас волосы Альва выглядят не светлыми, а, скорее, желтовато-серыми. Таков цвет степной пыли, которой полным-полно в спутанных космах истощенного мужчины.

Альв приближается к лежащему на земле телу, глупо, но ласково улыбаясь.

— Я помогу другу. Я отнесу его домой. Другу надо поспать. Нет! Сначала я дам Кайду водички. Потом — спать…

Продолжая бормотать себе под нос что-то утешительное, Альв приседает, усаживает темноволосого мужчину и, ловко извернувшись, просовывает свою голову в кольцо скованных рук. Медленно, с усилием присаживается на корточки, а затем выпрямляется в полный рост. К счастью, скованный пленник еще не потерял сознания, а потому кое-как помогает своему носильщику подняться. А когда оба, наконец, оказываются в вертикальном положении, Кайден повисает на спине Альва, но находит в себе силы переставлять ноги.

До стойбища, на краю которого находится тирма пленников, совсем недалеко. Но мужчины добираются до своего дырявого жилища долго. Так долго, что солнце — Солус, стоявшее в зените, успевает проделать треть своего послеполуденного пути.

Тирма — переносное жилище степняков. Три палки, установленные в форме пирамиды, несколько грубо выделанных овечьих шкур, заменяющих стены, пол и крышу. Разумеется, пленникам отдали самые старые, протертые и истлевшие шкуры-кошмы. Но даже они — лучше, чем постоянные ночевки на голой земле под открытым небом.

Альв сгружает Кайдена с закорков перед входом, берет друга со спины подмышки и затаскивает в пыльный жаркий полумрак. Хоть какая-то тень. Связанные веревками ноги темноволосого остаются торчать снаружи.

Жилища коротышек-степняков не рассчитаны ни на драконов, ни на эльфов. Да и не было такого никогда в истории Мира Трехрогих гор, чтобы Перворожденные оказывались в рабстве. Альвадон и Кайден — первые, кому не повезло.

***

Светловолосый, все так же то ли бормоча, то ли напевая, выбирается из тирмы и, шаркая и покачиваясь, бредет к жилищу шамана. Этот старик — единственный, кто не одобряет забав соплеменников.

Шаман встречает Альва словами, в которых слышится эхо почтительности:

— Все закончилось, Альвадон? Друг жив?

— Кайден жив, Кайден жив! — счастливо смеется эльф.

— Вот и прекрасно! — старик делает какой-то жест, то ли отгоняя злых духов, то ли призывая добрых. — Постой, сейчас возьму укрепляющего настоя и пойдем к Кайдену.

— Кайду надо воды! — сообщает Альв.

— Да знаю, знаю, — успокаивает его шаман, поглаживая по плечу, до которого еле дотягивается.

Вдвоем они приближаются к тирме, из которой торчат босые окровавленные ноги Кайда. На израненные, стертые едва ли не до кости щиколотки уже уселось несколько мух.

— Плохо, очень плохо, — вздыхает старик.

Он достает из вместительной кожаной букчи выдолбленный из тыквы харпат, заполненный отваром целебных трав. Протягивает харпат эльфу:

— Держи, Альв. Постарайся напоить друга. А я омою и покрою заживляющей мазью его ноги.

— Кайду надо пить. Много пить, — соглашается Альв и, откинув край кошмы, исчезает в сумраке жилища.

Старик поливает раны дракона какой-то зеленоватой жидкостью с резким запахом, стараясь не слишком к ним наклоняться. Зелье, которое он использует, очень едкое и причиняет жгучую боль. Но ноги мужчины лежат совершенно неподвижно. Это беспокоит старика.

Закончив смазывать раны и обернув их широкими листьями какого-то растения, шаман с кряхтением пробирается в неуютное тесное помещение.

— Ну что, Альв? Ты напоил Кайдена?

— Кайд спит, — отрицательно мотает головой эльф и печально вздыхает. — Очень крепко спит.

Шаман кладет сухую, в старческих пятнах, ладонь на грудь дракона и, закрыв глаза, начинает напевать что-то ритмичное. Через пару минут он перестает петь и поднимает на светловолосого мужчину мрачный тяжелый взгляд:

— Кайден не спит. Его душа стремится уйти к духам предков.

Альв испуганно охает, а потом начинает плакать, поглаживая Кайда по спутанным волосам:

— Брат Кайд спит! Он дракон. Он должен много спать! Кайд не уйдет от Альва!

— Он очень болен и слаб. Ему недолго осталось.

Шаман забирает у Альва харпат и начинает аккуратно, по капле, вливать в пересохшие растрескавшиеся губы Кайдена свой настой. Спящий никак не реагирует на эти действия, но влага сама впитывается в его язык и горло. Медленно, очень медленно целебная жидкость проникает в кровоток мужчины, восполняя недостаток воды и сил. Он начинает выплывать из забытья и уже пытается глотать.

— Вот так, хорошо! — одобрительно кивает шаман. — Возвращайся, Кайден. Ты еще нужен здесь. Нужен Альву. Кто за ним присмотрит, если не ты?

— Кайд нужен Альву! — плаксивым голоском подтверждает эльф.

— Держи, Альв, — протягивает ему самодельную флягу с жидкостью шаман. — Кайд немножко отдохнет, а потом ты снова дашь ему пить. Когда солнце дотронется своим нижним краем до верхушки моей тирмы — разбудишь брата и заставишь его все допить.

— Дам допить, — понятливо кивает головой Альв.

— Ну, вот и хорошо, — вздыхает шаман. — Потом придешь ко мне, принесешь мой харпат.

Эльф снова согласно кивает и остается сидеть возле друга, с самым серьезным видом охраняя его сон.

Шаман не спешит возвращаться к себе. Вместо этого он направляется в центр стойбища — туда, где в самой высокой и просторной тирме на мягких белых кошмах отдыхает вождь клана — Абельгарай.

Старик откидывает полог и, приниженно кланяясь, чуть ли не на коленях входит в дом вождя.

— Что тебе надо, Балтакул? Снова явился учить меня уму-разуму? — заметив старика, тут же начинает злиться Абельгарай.

— Внемли мудрости предков, сын славного рода! — обращается к нему старик. — Сказано: «Кто причинит смерть Первородному, сыну Изначальных, тот навлечет проклятие на себя и на свой род до седьмого колена». Дракон умирает. Ещё два кулака (десять) рассветов — и его душа уйдет к Предкам.

— И что мне с ним делать? Выбросить посреди степи, как кусок протухшей падали?

— Отдай его и эльфа работорговцам. Пусть они решают судьбу Первородных.

— Да кто позарится на этих бесполезных детей шакала?

— За эльфа можно получить кулак медяков. А дракона купят ради ошейника, который ты снять все равно не смог. И я не смог. Мало кто может. Но работорговцам этого знать не нужно. Они купят твоих пленников.

— Хорошо. Завтра на рассвете мы все равно уходим на новые пастбища. Сделаем небольшой крюк, чтобы встретиться с караваном погонщика рабов.

— Да благословят тебя духи предков, Абельгарай, — кланяется старик и, не вставая с колен, выползает из тирмы вождя.

***

Невольничий караван медленно ползет по бескрайней степи. День клонится к закату. Двугорбые дейны все чаще упираются, не желая слушаться погонщиков. Жайдаки на своих конях раз за разом пускают в ход камчи, чтобы подстегнуть отстающих от обоза рабов.

Заметив вдали облако пыли, все останавливаются. Невольников и дейнов с поклажей быстро сгоняют в гурт, вооруженные кривыми саблями охранники окружают караван, готовясь к битве. Пара лихих жайдаков отправляется навстречу кочевникам, передовой отряд которых уже можно рассмотреть над волнами кылган-травы.

Обнаружив караван, степняки поднимают прикрепленный к длинной палке белый стяг — известный каждому знак мирных намерений. Работорговцы и их охранники немного расслабляются, но все равно держатся настороженно в ожидании встречи.

Наконец, передовой отряд кочевников в сопровождении десятка жайдаков добирается до становища, где рабы уже разводят костры и неумело, но старательно собирают тирмы для своих хозяев.

К гостям выходит сам владелец невольничьего каравана.

— Кто вы будете и с чем пожаловали, досточтимый эфенди? — спрашивает он, безошибочно находя взглядом вождя племени и кланяясь ему.

— Прими и ты мое почтение, уважаемый кибетчи (торговец), — чуть склонив голову в ответном приветствии, произносит Абельгарай. — У меня есть товар для тебя.

Работорговец заинтересованно окидывает взглядом прибывших вместе с Абельгараем людей. Ни на одном из них не обнаруживает ни кандалов, ни рабских ошейников, ни клейма.

— И где же твой товар, херматле (уважаемый)?

— Позволь проводить тебя, кибетчи, — Абельгарай делает приглашающий жест рукой, и его воины расступаются.

Караванщик, ведомый под руку своим собеседником, делает пару десятков шагов и останавливается в изумлении.

— Була алмый! (не может быть) — восклицает он. — Ты предлагаешь мне купить дракона и эльфа?!

— Как видишь, досточтимый кибетчи, я приготовил для тебя редкий товар! — смеется вождь степняков.

— Но как это возможно? Первородных нельзя взять в плен! Как тебе удалось надеть дракону рабский ошейник? А на эльфе и ошейника нет!

Работорговец не в силах скрыть свое удивление, хотя понимает: чем больше эмоций покажет он хитрому степняку, тем выше будет цена, которую запросит тот за невольников. Но торговаться караванщик умеет. Он быстро берет себя в руки и начинает пристально изучать «товар».

— Так в чем секрет, херматле? Как тебе удалось пленить этих детей Изначальных?

— На драконе не простой рабский ошейник. Специальный, драконий. Он не дает дракону оборачиваться, отрезает его звериную суть, а вместе с ней — магическую силу. — Неохотно признается Абельгарай. — А эльфу подселили под кожу тоткынлык-траву. Она действует только на этих Перворожденных, лишает их воли. Так что эльф очень послушный.

Альвадон, услышав, что говорят о нем, поднимает свой по-детски чистый взгляд и, кивая, произносит с робкой улыбкой:

— Альв послушный!

В затуманенном разуме эльфа каким-то чудом все еще удерживаются наставления, полученные утром от шамана. «Будь смирным, Альв. Будь послушным, чтобы работорговец купил тебя и твоего брата. Если хочешь, чтобы Кайден остался жив — веди себя хорошо».

Караванщик несколько мгновений пристально всматривается в глаза эльфа.

— Как твое полное имя, Альв? — интересуется он.

— Имя Альва — Альв, — бесхитростно сообщает зеленоглазый.

— Его зовут Альвадон, — начиная проявлять недовольство, вмешивается Абельгарай.

Но рабовладельца непросто сбить с толку.

— А что с твоим другом, Альв? — спрашивает он, кивая на дракона, голова которого покоится на коленях эльфа.

— Кайд спит. Он — дракон. Дракону надо много спать, чтобы не болеть.

— А он болеет? — тут же задает новый вопрос караванщик.

— Много болеет. Много спит.

Губы эльфа начинают подрагивать. Воспаленные глаза еще больше краснеют, но из них не вытекает ни слезинки. Он пару раз судорожно вздыхает, а потом объясняет собеседнику:

— Альву нельзя плакать. Альв должен вести себя хорошо.

— Ты хорошо себя ведешь, Альвадон, — утешает его будущий хозяин и оборачивается к вождю степняков.

— Так, значит, эльф послушный? Он — взрослый мужчина, а разговаривает и ведет себя, как пятилетний ребенок. Как ты это объяснишь, херматле?

Абельгарай злится, но понимает: правда уже вылезла наружу, и скрыть ничего не получится.

— Это все тоткынлык-трава. Она делает эльфа послушным, но забирает у него разум, — признается он.

— Хочешь сказать, эта трава и сейчас живет в нем?

— Да. Всегда. Шаман не смог убрать. Мало кто может.

Степняк брезгливо кривится, и работорговец понимает: вождь разочарован. Он наверняка имел свои планы на обоих Перворожденных. Точнее, на их магические способности. А оказалось, что использовать эти способности невозможно. Драконий ошейник и тоткынлык-трава лишили пленников магии.

«Интересно, как много заплатил Абельгарай тем, кто сумел пленить и похитить дракона и эльфа? — размышляет про себя караванщик. — И как он отыгрался на невольниках за свое разочарование?».

Впрочем, как отыгрались степняки на драконе — видно невооруженным глазом: тот явно не спит, а находится в глубоком обмороке. Его лицо обезображено: щеки и лоб покрывают рубцы шрамов. Ноздри вырваны. На запястьях и щиколотках виднеются повязки из листьев какого-то растения. А под повязками — наверняка глубокие застарелые раны.

— Что ж. Необычный товар ты мне предлагаешь, херматле Абельгарай. Да только немногого этот товар стоит, — начинает торговаться караванщик. — Какая польза с безумного эльфа и бескрылого дракона?

— Эльф крепкий! Любую работу делать может! — тут же принимается набивать цену степняк.

— Немного я знаю дел, которые можно доверить безумцу. А дракон, похоже, и вовсе присмерти. Не знаю, довезу ли его хотя бы до ближайшего города. Впрочем, ошейник на нем уникальный… Ошейник могу забрать.

— Не можешь, если не отрубишь дракону голову, — открывает Абельгарай еще одну тайну. — На нем заклятие магическое. Никак не снять.

— Ах, вот оно что… — кивает работорговец укоризненно. — Значит, ты, эфенди, решил избавиться от обузы. Что ж. Возможно, кто-то и польстится на безумного эльфа и на драконий ошейник. Так что готов дать тебе, херматле, по кулаку меди за каждого пленника.

Абельгарай возмущенно всплескивает руками:

— Помилуй, досточтимый кибетчи! Да мы полдня потеряли, чтобы ваш караван догнать, коней кормили, поили, траву топтали. Да ты только за ошейник два кулака кулаков серебряных монет выручишь! Я ведь как привез свой товар, так и увезу!

— Что ж, херматле Абельгарай, две серебряных монеты — это моя последняя цена. Я ведь большой риск на себя беру, пленников у тебя выкупая да в Урта-Изен (Срединную Империю) увозя. Вдруг ищут их там. Сам знаешь: Первородные своих не бросают. И как я потом объяснять буду, откуда у меня такие рабы взялись? А если, не приведи Изначальные, скончается дракон не вовремя? И меня в его смерти обвинят? Я тебе дань уважения отдал, поторговался с тобой и цену поднял вдвое от начальной. Но больше ни медяка не дам!

Вождь степняков вздыхает притворно-тяжко, рукой машет:

— Что ж, эфенди, забирай рабов за две кемеш-тенке. Разоряешь ты меня, да что поделать — не с руки мне обратно пленников везти. Уходим мы со старого стойбища.

— Не желаешь ли разделить со мной трапезу, херматле Абельгарай? — памятуя о законах вежливости, предлагает с поклоном работорговец.

— Не в этот раз, эфенди. Меня ждут мои воины и мое племя. Доброго пути тебе и твоему каравану.

— И тебе богатых пастбищ, херматле.

Повинуясь знаку своего вождя, степняки шустро сдергивают с повозки эльфа. Не слишком осторожничая, снимают с нее дракона, который не спешит приходить в себя. Освободившись от живой «поклажи», степняки вскакивают на своих лошадей и уносятся прочь так поспешно, будто за ними гонится стая шиат-аннов.

— Ох, чую, аукнется еще мне эта покупка, — вздыхает работорговец, глядя им вслед.

Ночь проходит спокойно, а едва брезжит рассвет — невольничий караван вновь пускается в дорогу. Альвадон и Кайден, сами того не зная, возвращаются с этим караваном туда, откуда их увезли обманом и хитростью четыре весны назад — в Урта-Изен — Срединную Империю.