Глава 2

Утро началось со вчерашней сладковатой похлебки и половины лепешки, которую хозяйка дома великодушно разделила со мною. Потом сели очищать отмоченные стебли. Тиаса поначалу молчала, но когда поняла, что я не лентяйка, подобрела и принялась наставлять:

— Зажимай между крепежами чана — шкурка легко снимется, — и ловко продемонстрировала процесс, занявший не больше пары мгновений.

«Вот же надо терпения!» — вздыхала я, очищая прутик за прутиком. Что иначе в плетении нельзя — уже поняла. А чего стоила переборка прутьев, заготовленных ею ранее!

— Отбирай по толщине комля…

Я старалась. Сначала выбирала самые толстые, потом чуть тоньше, потом еще тоньше. Всего на пять кучек. В шестой оставались ветвистые прутья.

Мои нежные руки покрылись ссадинами и занозами, но я не жаловалась и терпела, понимая, что пока иного пути нет. Да и кому я тут нужна? Повезло, что на меня наткнулась Тиаса, а не насильники или работорговцы. Страшно подумать, что тогда было бы.

Когда перебрала, мне вручили метлу, чанчик с водой и тряпку — и я взялась за мойку полов. Настолько старалась, что даже не заметила, как к нам зашел заказчик. Лишь когда раздалось многозначительное покашливание, вскочила и натолкнулась на противного, напыщенного старикашку.

— Здрасьте, — смущенно выпалила, разглаживая кусок тусклой рыжей тряпки, служившей мне туникой.

Старикан с мешками под глазами, жидкими волосенками, но в добротной одежде оглядывал меня пристально, медленно, с ног до головы.

— Не знал, что у тебя есть родня, — изрек он каркающим голосом, бросил монету на стол и ушел, потребовав, чтобы скорее заканчивали плести заказ. Как только остались одни, Тиаса спросила шепотом:

— Видела, как смотрел?

— Не поклонник, а мечта, — съязвила я.

— Зато господин Хьесет может взять тебя в услужение. Будешь ходить в богатой одежде, есть вдоволь, — она говорила серьезно, но в глазах блестели озорные огоньки. Испытывала меня, как пить дать.

— И спать, да? — поддела.

— Угу, на мягкой перине.

— С ним в придачу?

Мы рассмеялись.

— Не пожалеешь потом?

— О таком-то счастье? — хмыкнула я.

После моих слов Тиаса задумчиво потерла подбородок.

— Кажется, где-то все это время и впрямь жила моя родня, — улыбнулась она, намекая, что мы мыслим одинаково. — Если бороду приладить — даже сходство появится. Правда, она тебе не пойдет.

— Почему же? — деланно возмутилась я. Мне сие «украшение» не нужно, но ведь в молчании работать скучно.

— Ты на мужчину не сойдешь даже со спины — сразу раскусят, поэтому за город ходить не будешь, а то всякое может случиться.

— И ты от того всякого носишь бороду?

— А ты думала, ради удовольствия? — фыркнула хозяйка дома. — Большого мужа обидеть сложнее, чем большую женщину, — и подмигнула.

— А что, разбойников много? Как вечереет — лучше дома сидеть? — насторожилась я.

— После войны с Апатами и сытость ушла, и благополучие, — грусть легла на ее круглое лицо. — Златокрылы лишили нас своего покровительства, перестали бороздить небеса, усаживаться на постаменты — и сразу же у соседей появились притязания на наши земли.

— Златокрылы? — не поверила я ушам.

— Ага. Божественные драконы-защитники, — с придыханием подтвердила Тиаса.

Всю дорогу гадала: зачем нужны эти огромные, высоченные Т-образные насесты, царапавшие небо? Но представить не могла, что для крылатых ящеров. Или шутит? Но она чинно продолжала рассказ:

— Раньше они летали над Лагсарном, и каждый гость, каждый враг Лагеарнии знал, что у нас есть несокрушимые защитники. Но тизар Идар промотал казну, отказался выплачивать храмовнику пожертвования для их пропитания. Потом начал завидовать драконьему заклинателю, ведь люди уважали его больше… — Она запнулась. — Поговаривают, что тизар и заклинатель принесли себя в жертву в драконьем храме. Но что же это за жертва, если после нее златокрылы перестали появляться? Худое там произошло…

Я не верила. Драконы?! Нет, не может быть! Тиаса же, оценив мое удивление по-своему, предупредила:

— Но об этом помалкивай. Если услышишь плешивых проповедников, голосящих, что тизары прогневили златокрылов, или, наоборот, что могут обойтись без помощи заклинателя — обходи стороной. Рядом с ними всегда солдяги. Сцапают — и все.

Чтобы я не скучала, она усадила меня рядом и стала объяснять, как сделать основу

— крестовину. Оказалось, донельзя просто, но требовались сноровка, чуть огрубевшая кожа и терпение. Выбрав шесть подходящих лоз, три из них я по примеру расщепила посередине и вставила другие три прутика. А потом начала их оплетать вымоченными гибкими лозами. Делала все медленно, но, если честно, работа умиротворяла.

Пообедали жидкой кашей на рыбном бульоне. Кухня здешняя хоть и простая, но не плоха. Мы как раз доедали похлебку, когда в дверях показалась худая женская фигура.

Непрошенная гостья, лет сорока, с острым длинным носом и неприятным, ощупывающим взглядом, бесцеремонно вошла и села на скамью.

— И вправду родственница? — усмехнулась она, прищуривая черные любопытные глазки.

— Зачем пришла? — недружелюбно оборвала ее Тиаса.

— Не рада подруге? А я ведь по просьбе господина Хьесета. Сама знаешь: ей с ним лучше будет, — она кивнула на меня.

— Нет, — завертела я головой, догадываясь, что мне предлагают нечто сомнительное. — Мне и с Тиасой хорошо.

— Тиска-то — посмешище, бородой округу веселит, так хоть ты жизнь себе не порть. Она тебя отговаривает, потому что не ей предложили…

«Ох, и гадюка! — подумала я со злостью. — Ведь намеренно пытается рассорить нас. А вот фигушки!» — так и хотелось скрутить дулю и сунуть ей под нос.

— Кто ж замуж возьмет тебя с родней — бородашкой, а?! Да еще бесприданницу!

Но сохранявшая самообладание Тиаса возразила:

— Сирота-то сирота, но она не уродина и не глупа. Кто полюбит — не посмотрит на бедность.

— Какая ты с детства была, Тиска, дура — такой и осталась. Скоро одряхлеешь — а все в россказни веришь!

— Чем меня поучать — иди, Данака, займись Лемхом, чтоб не осерчал, — поддела Тиаса, на что неприятная женщина злобно сверкнула глазами, вскочила со скамьи и выбежала за порог.

— Ее муж — пьянчуга, руки распускает. Вот Данака злится и старается, чтобы другим досталось поболее, — равнодушно пояснила подруга. — Но если желаешь…

— Нет! А давай и мне усики привяжем, чтобы отстали?

— Рано тебе усатой ходить, — отрезала она. — Глядишь, и замуж выйдешь.

— Думаешь, возьмут?

— Отчего же нет? Ты вон какая. Даже у меня был жених, — собеседница печально улыбнулась. — Но Ноин погиб. Больше такого, как он, я не встречала. А хуже не хочу.

— Лучше быть одной, чем с кем попало.

— Верно, — кивнула она, и мы снова взялись за работу.

Утром ни свет, ни заря Тиса громко объявила:

— Вставай! На рынок пойдем!

Я кое-как села на постели, сонная спустилась на кухню… — и, увидев собранную ею поклажу, которую предстояло тащить на себе, мигом проснулась.

— А, может, Тофа запряжем? — спросила с надеждой.

— Продадим — не продадим товар, а за его постой денежку отдай. Сами донесем!

После скромного завтрака, водрузили на спины огромные короба, заполненные товаром, в каждую руку взяли по корзинке. Спасибо, что в зубы перекладину не всучила. Правда Тиаса забрала себе самую тяжелую кладь. Выходя за ворота, я с грустью посмотрела на ослика в стойле. Конечно, зачем ей теперь он, когда появилась я.

Сандалии терли ноги, из-за неудобной колодки горели стопы, но, стиснув зубы, я шла за подругой, которая, желая занять хорошее место, перла напролом. Наконец она ткнула пальцем на пятачок площади и объявила:

— Встанем здесь!

От радости я едва не плюхнулась на брусчатку. Пусть путь был не долгим, но в дороге лямки короба натерли кожу.

На рынок только начали подтягивались торговцы и торговки, а мы уже привязывали тканяный навес к столбам, расставляли товар, — и тут из толпы выскочила какая-то заспанная бабища с коробом за спиной, кинулась к нам и начала визжать, что мы заняли ее место. Она воинственно сжимала кулаки, вопила, однако у Тиасы голос оказался не менее громкий и грозный. А еще она была выше… Поэтому победа осталась за нами. Зато сколько новых слов я узнала!

— Кусья башка! Тухлая морда! Глосья квара…

«Надо запомнить и уточнить, что это за квара? Тем более глосья. И кто такой кусь?

— подумала. — Ведь в жизни все может сгодиться».

Когда окончательно разложили товар — расселись в теньке на двух крепких туесках (а чем не реклама крепости и качества товара?) и принялись разглядывать пока еще редких покупателей.

Солнце поднималось, время тянулось медленно. Чтобы отвлечься и не зевать во все горло, начала на песке, что сгребла ногами, рисовать палочкой цветочки, ежика, рыбку. А когда начертала свое имя — Тиаса хмуро покосилась и погрозила пальцем. Усвоив урок, я отказалась от надписей от греха подальше. Вдруг подумают, что шпионка или колдунья, рисующая зловредные знаки.

Мимо нас проходили и иноземцы, в целом одетые так же, как местные жители. Правда у некоторых штаны были ярче и короче и оголяли очень волосатые ноги. Чаще всего кривые.

«Конники…» — подумала я, но наблюдения перевал неприятный голос:

— Почем? — грубо спросила грузная темноволосая женщина в платье с богатой вышивкой по подолу, указывая пухлым коротким пальцем с кольцом на овощную корзину.

— Шесть панье.

— Фи! Какая наглость! А та? — указала на самую большую, в которой мы несли товар.

— Две наглости, — осторожно съязвила я, благо, что стоимость помнила.

— Да кто купит за такую цену?! — скривила жадина тонкие губы. — Можно найти хороший короб дешевле! — И ушла.

— Хочет птичку певчую за канье (мелкая монета), чтобы та пела и не ела. Пусть поищет, — улыбнулась я Тиасе, сдержанность и самообладание который были поистине непревзойденными.

Солнце стремилось к зениту, жарило. Маясь духотой, я обмахивалась одной из плетеных мисок, как веером, и с интересом разглядывала разношерстную толпу, сновавшую по рынку.

Мужчины, женщины, старики и дети переходили от одного прилавка к другому. Нищие в грязно-серых обносках, от которых за версту разило смрадом. При их приближении меня начинало потряхивать от мысли: как потом избавляться от чесотки и иной заразы?!

Встречались и богато одетые жители в нарядных, цветных одеждах, украшенных вышивкой. Расшитые пояса стягивали на талии, струящиеся по телу, ткани. Я даже мельком увидела женщину в тончайшей, почти прозрачной тунике, сильно присборенной и смотревшейся восхитительно, не говоря уже о шелковистой нижней рубашке с небольшим вырезом, разноцветных бусах и украшениях. Она была светлокожей, но служанка, семенящая за ней, несла зонтик и прикрывала от солнечных лучей. Понятно, почему Тиаса решила, что я из состоятельной семьи или распутница, работающая явно не в поле и не на свежем воздухе.

Черты лица здешних жителей были самыми обычными. И все же я на их фоне казалась… не, знаю, наверно, утонченной. С тонкими запястьями и нежной светлой кожей без высыпаний. Белозубая. С приятной улыбкой и ямочками на щеках. Да и овал лица у меня правильный. Конечно, не писанная красавица, но если приоденусь, обживусь — буду очень даже миленькой, обзаведусь поклонниками…

«Вот и поплатилась за любопытство! — осадила себя. — На блестяшку позарилась — теперь сижу, корзины продаю и думаю, как накопить монет на приличное платье, сандалии и еду. А бедные папка с мамуликом ищут меня…» — грустно вздохнула. Подступили слезы, но я сдержалась, больно прикусив губу.

Еще сильно расстраивало, что покупатели не спешили раскупать товар, и мы сидели без дела.

«Если ничего не продадим, Тиасе будет накладно кормить меня даже бобовой кашей. Выгонит — и куда пойду? В трактир подавальщицей? Ну-ну, сразу найду приключений — и здравствуй ЗППП или беременность, а потом слухи пойдут. Нет, уж, лучше горохом давиться и корзины плести».

Неистово захотелось продать что-нибудь, лишь бы не быть нахлебницей, отблагодарить подругу за доброту, поэтому принялась сочинять забавную кричалку-зазывалку, типа: налетайте, раскупайте. Или лежит кучка по три штучки.

Вдруг Тиаса скривилась.

— Зря утром напилась воды. Придется платить, — она очень рачительная, но, видимо, терпеть невмоготу, поэтому, надавав мне наставлений, чтобы ни в коем случае не снижала цену, отлучилась. А я осталась одна с товаром.

Боясь напутать с ценой, получить нагоняй, нервничала. От волнения горели щеки, но я взяла себя в руки, улыбнулась — и, о, чудо! Тут же появился первый возможный покупатель.

— Эй! Зря тут сели. Там Тодван нахваливает крепкие корзины, — незнакомый парень махнул вправо, затем влево. — А там Кутеск продает дешевле.

«Пока Тиаса была рядом, с советами не лез. А стоило «Церберу» отлучиться — тут же подкатил», — отметила про себя и, распрямив спину, ответила:

— Если там крепкие, а там дешевые, то у нас середина — крепкий и надежный товар за самую приемлемую цену!

— Ух, ты какая, — хитро улыбнулся кареглазый парень с грубоватым, рябым лицом. — Как звать?

— Купи корзиночку — скажу! — отвернулась. А что? Голод не тетка. Есть захочешь — не такое провернешь.

Незнакомец прищурился, принялся придирчиво оглядывать меня, мол: нужна ты мне. Но я сделала лицо наглее, оглядела его искоса, намекая, что сам жадина, даже махонькое лукошечко купить не хочет, и он сдался.

— Давай какую-нибудь, — процедил сквозь зубы.

— Маленькую или большую? — спросила, смотря на него из-под ресниц, на что покупатель хмыкнул:

— Любую.

— Сразу видно, что хозяйственный… — произнесла с придыханием, хотя льстить было противно и досадно.

«Чтобы я прежде угождала из-за какого-то лукошка?!» — но здравый смысл возразил, что чувство собственного достоинства мигом заткнется, когда есть захочу.

Уже скоро, сжимая в ладони теплые квадратные монетки с дырочкой посередине, готова была найти доброе слово для каждого покупателя. От гордости я сияла, как начищенный тазик на солнце, поэтому не удивительно, что ко мне потянулись люди.

— Эй, почем коврик? — послышалось брюзжание пожилого полного мужчины, одетого по местным меркам очень солидно.

— Пана (равная семи панье).

— А ставни?

— Тоже. Но если купите три сразу, отдам за четыре паны! — мило улыбнулась. Пусть со стороны казалась дурой, но я знала, что делаю.

— Может, за две с половиной? Если три сразу? — оживился покупатель.

— Нет. За четыре! — упрямо тряхнула головой и заправила за ушко выбившуюся прядку.

— Две с половиной!

— Четыре! — упрямилась, не забывая хлопать ресницами. Мужчины любят поучать хорошеньких глупышек, а я готова снести нравоучения, только бы, когда Тиаса вернется, огорошить ее хорошей новостью: я не обуза, а помощница. Расчет оказался верным.

— Дай одни! — бросил старик, доставая вышитый кожаный кошель из складок туники.

— Конечно, конечно, — защебетала я. И, получив заветную белую монетку, от радости и эйфории широко улыбнулась.

— Теперь еще одни! — заносчивый мужчина поглядывал на меня сверху вниз. Стиснув зубы, кивнула и протянула вторые ставни. Он снова расплатился и указал на третьи. Когда отдал третью пану, старик задрал морщинистый подбородок и, размахивая перед моим носом узловатым пальцем, поучительно изрек:

— Эк, глупая! Я купил отдельно три ставни, а заплатил только три паны! Не умеешь торговать!

— Ой, — притворно вздохнула я, и мы разошлись довольные собой. Покупатель с важным видом шествовал по рядам, а мальчишка-слуга нес за ним покупки. Я же, глядя в след, торжествовала:

«Хоть как назови, главное, что попался и купил! Хорошо бы еще разочек такое провернуть».

Когда Тиаса вернулась и увидела мою счастливую мордаху, поучительно заметила:

— Скромной деве не пристало скалиться.

— А я продала корзину и три ставни! — не сдержалась и похвасталась.

— Ох! Лах с тобой! Тогда сиди и улыбайся. Вдруг, еще будет толк! — махнула она пухлой, смуглой рукой, едва сдерживая улыбку. Но когда описала ей первого покупателя — невзрачного парнишку, Тиаса ошарашено захлопала глазами.

— Да чтобы Фаск купил у нас корзину? Быть не может!

— Почему?

— Они с отцом вон там стоят, — и махнула влево. — Тоже торгуют плетенками. Видать, и ему приглянулась.

— Пф-ф! — фыркнула я. Нужен мне корзинщик, как пятая лапа коту.

— Не фыркай — не лошадь. Он холост, трудолюбив. Неужели плох?!

— Никого не надо. Домой хочу, — задрала я нос, но в душе приятно. На радостях придумался стишок, и уже скоро я его декламировала каждому зеваке, что подходил к нашему лотку:

— Добротные подносы, кувшины и корзины, сплетенные Тиасой в быту незаменимы.

Вместительны, надежны, и куда ни положи — украсит дом и двор посуда из лозы!

Но читала не громко, чтобы не прознали конкуренты, а потом, окрыленная успехом, вообще возомнила себя гуру торговли и, схватив удачу за хвост, не собиралась выпускать из хватки синюю птичку. Зато домой возвращались довольные. По дороге купили рыбы, потом запекли, вкусно поели и умиротворенные легли спать.

Утром снова отправились на рынок. Но в этот раз к нам то и дело подходили знакомые Тиасы и начинали жалеть меня — сироту. Товар продавать надо, а тут эти мешают. И я из вредности, когда они заводить речь о сиротке, начинала заунывно клянчить:

— Купите корзиночку — пожалейте сиротиночку! — и тут же жалостливые сплетницы подхватывали юбки, покупки и исчезали вдали. Однако шестой или седьмой по счету жалеющий сосед все же купил какую-то мелочь, что снова придало мне сил и уверенности: рано или поздно я стану крутяшкой-промоутером. А потом торговля пошла. Правда к вечеру у меня болели щеки от улыбок.

Через несколько дней со мною стали здороваться некоторые торговцы. И даже приходил мельком посмотреть на меня папаша Фаска — Кутеск.

— Пришел разнюхать в чем дело, — довольно усмехнулась Тиаса.

— Ив чем?

— В тебе. Еще немного, всех узнаешь, освоишься и будешь еще лучше продавать.

Глядя на довольное лицо подруги, я тоже улыбнулась. Она не заставляла работать до изнеможения, не была склочной или придирчивой, так что с удовольствием помогала бы ей и дальше продавать товар.

Однако вскоре нам стали завидовать, поползли слухи. А началось все с того, что на десятый день моей торговой деятельности к нам нагрянули разодетый Фаск с отцом, чтобы посвататься. Но сообразив, что нарвались не на простушек, которых можно соблазнить словами, перешли к делу:

— Тиаса, только представь: наши семьи объединятся — и мы сможем продавать столько всего… — глаза гостей блестели от предвкушения. Видимо, Кутеск с сыном уже просчитали выгоду. Однако подобное сватовство оскорбляло меня. Пусть они зажиточнее, но и мы не голодаем. А если повезет, так еще и развернемся.

— Ваше предложение заманчивое, но решать Глене, — коротко ответила Тиаса, и на меня уставились две пары глаз.

— Очень, очень заманчивое, — согласилась я. — Но ведь такая ответственность! Семья большая, продавать надо много. А я еще так мало умею… — и разливалась мыслию по древу, стараясь отказать и не нажить врагов.

Когда гости ушли, мы с ней переглянулись.

— Сдается мне, что это еще не все, — изрекла она задумчиво, выглядывая в окно. Я не поверила, а зря. Тиаса лучше меня знала своих конкурентов.

Позже вечером, когда слухи о сватовстве разнеслись по округе, в ворота снова постучали. Мы выглянули и обмерли. Помимо запыхавшегося Тодвана с сыном-подростком, перед воротами стояла толпа любопытных соседей. И вот я — вроде бы местная «звезда» нарасхват, только радости никакой и обидно, что вторые прибежали, чтобы только я не досталась конкурентам.

Когда вторые «сваты» вошли во двор, принялись нагло оценивать большой дом. От их ухмылок стало противно. Но и их отваживала вежливо, хотя внутри клокотала ярость.

Да они видели своих сынков? Почему решили, что я должна упасть им в ноги и рыдать от счастья? Неужели думают, что две умные женщины не смогут себя прокормить? Фу! Ведь если оценили мою торговую жилку, я чего-то да стою!

Тодваны оказались хабалистыми и отказом оскорбились. И, если бы не надежда, что в будущем могу принять их предложение, и не опасение, что грубостью подтолкнут к выбору сына конкурентов — дело закончилась бы оскорблениями. Ведь они решили осчастливить сироту и искренне недоумевали в причине моего упрямства.

На следующий день мимо нашего лотка сновали женщины и девушки, украдкой и внаглую разглядывавшие меня. Поползли сплетни, что я спесива, глупа, что еще пожалею об отказе. Другие утверждали, что я приворожила обоих женихов, что у меня есть талисман для удачной торговли… — в общем, еще никогда я не слышала о себе столько нелепых домыслов. А в довесок и старикашка Хьесет прислал подарки.

Перебирая чудесную шелковистую ткань и разноцветные бусы, я захлебывалась от восторга слюнками, но… у меня есть гордость. Не желая быть любовницей, наложницей и кем бы то ни было еще, вернула их.