Глава 17 · ДЕВА И ДРАКОН

Умирать было легко. Ему привиделась Айрис, нежная и хрупкая, словно бабочка, у которой крылышки тоньше папиросной бумаги и которая даже летать толком не умеет, лишь порхает, когда ее подбрасывают ладони ветра. Айрис улыбалась, говорила что-то, ее голос ласкал слух, и было невыразимо приятно от этого обмана, от иллюзии того, что она рядом, что не бросила, не улетела на Эрфест. А даже если и улетела? Не все ли равно? Он ведь любит ее. Очень любит. Не потому что аватар, не потому что пара, а просто потому, что когда-то встретил испуганную девчонку в лесу и сразу утонул в ее бездонных глазах. Такое ведь бывает не только с аватарами, а с самыми обычными людьми. Вот так, увидел — и почувствовал, что она твоя, и никто больше не нужен, и это будет с ним уже навсегда, независимо от того, где и с кем Айрис… А потом наступило ничто, клацнуло стальными челюстями, отрезая от всего, что дорого. И буквально через несколько мгновений страшные челюсти разжались, и вновь рядом была она, гладила по руке, говорила ничего не значащие, но такие милые пустяки. Оллин все пытался спросить, почему она уехала, даже не дав ему шанса оправдаться, почему так легко поверила записи и совсем не верила ему. Но Айрис как будто не слышала вопросов, мягко улыбалась, и ее светлые волосы отливали перламутром в солнечном свете.

И Оллин вдруг сообразил, что он вовсе не умер и над ним действительно лицо Айрис. Похудевшее, осунувшееся, с покрасневшими веками, но такое близкое и родное.

Волна счастья накрыла его с головой, разметав мысли. Он рванулся к ней, но не смог пошевелиться. Сознание оказалось запертым в кошмарной клетке, забилось в панике, заметалось. Вопль застыл в горле. Оллин чувствовал свои руки, ноги, ощущал полностью все тело, но казалось, все мышцы задеревенели так, что он оказался не способен ими управлять.

Айрис что-то говорила о том, что скоро он будет здоров.

«Я тебя люблю», — просочилось в стынущий в ужасе разум.

«Почему же тогда не выслушала? Почему уехала? Почему не поверила в нас?» — Он хотел крикнуть ей это в лицо, но ожидаемо не смог.

Ощущение счастья резко схлынуло, уступая место горечи обиды.

Ну вот.

Богиня Эрфеста продолжает свои игры. Теперь оживила его, везет куда-то… на Эрфест, скорее всего.

И стало так больно от понимания того, что Айрис предпочла стать высшей, отказавшись от всего, что он ей мог дать. Оллин чувствовал, как его режут пластами, и захлебывался в собственном отчаянии и безнадежности.

Он посмотрел на Айрис. И внезапно понял, что лучше бы и в самом деле умер, потому что теперь он не более чем игрушка в руках высшей. Поломанная игрушка.

Собственно, совсем недавно он был игрушкой собственного дяди. Так что ничего нового.

«Зачем я тебе теперь? Теперь, когда все, что было между нами, потеряло смысл? Да и было ли…»

Ему очень хотелось задать ей этот вопрос, но он не мог. А потому просто закрыл глаза и приготовился терпеливо ждать. В коне концов, терпение всегда было его сильной стороной.

* * *

Все время не пробудешь с закрытыми глазами, и Оллин все же открыл их, когда почувствовал приземление корабля. Он сообразил, что находится в медкапсуле и что она, скорее всего, на ангравах, судя по ощущению плавного движения. Чуть покачивало, как лодку на воде.

Над ним медленно проплыла обшивка потолка кают-компании. Он попробовал оглядеться, увидел идущего впереди криссанина. Айрис шла сбоку, на согнутом локте у нее вертелся светловолосый и сероглазый малыш в рубашечке и коротких штанишках. Постоянно подкидывая малыша, чтоб тот не выпрыгнул с рук, Айрис свободной рукой придерживала край медкапсулы. В какой-то миг Оллин встретился с нею взглядом. Айрис горько улыбнулась и покачала головой.

— Не смотри на меня так, — попросила она тихо, — пожалуйста. Дай мне шанс все объяснить.

«Но ты-то не дала мне такого шанса, а я вовсе не был виноват, так к чему все это?»

Потом зашипел открываемый шлюз, и через несколько минут высоко над Оллином распахнулось бескрайнее небо, чистое, синее, с редкими штрихами перистых облаков. В лицо дохнуло разнотравьем, свежестью близкого леса, прохладой воды.

— Айрис, давайте, я понесу мальчика, — прозвучал сбоку мужской голос.

Это говорил криссанин, и Айрис молча передала ему ребенка. Сама обернулась к Оллину и пояснила:

— Мы вернулись на Эрфест. Сейчас мы придем в замок, я теперь там живу. Тебе будет выделена комната, чтоб ты немного отдохнул, а потом я управлюсь с делами и вернусь. Потерпи немного, очень скоро ты сможешь и ходить, и говорить.

«Немного отдохнул…»

Оллин усмехнулся про себя. Уж он-то отдохнул. Знать бы еще, сколько дней он провалялся в этой капсуле, смотря добрые сны. И лучше бы и не просыпаться. Он начал отвыкать от боли, которую чувствовал рядом с Айрис, а тут все вернулось на круги своя. Понятно, что ему было больно, когда больно ей, потому что она — пара его аватару. Но ведь не аватар здесь главный. Они все же люди.

Однако по сторонам смотреть было интересно.

Оллин никогда раньше не бывал в таких старинных замках. Дворец Делайнов на Рамелии, конечно, был роскошен, но воспринимался им как пустышка. Красивая, увитая праздничной мишурой пустышка. Здесь же, казалось, каждый камень, каждая царапина дышали прожитыми десятилетиями, а то и веками. И эти суровые, тяжелые своды над головой, и прохлада, и яркие гобелены с сюжетными композициями, развешанные по стенам, — все создавало ощущение внутренней гармонии и спокойствия. Взгляд зацепился за высокое окно. Это было просто удивительно: здесь не было прозрачных стекол, как в домах на Рамелии. Оконную раму заполняли мутные стеклянные кружочки, скрепленные чем-то темным. Понятное дело, что разглядеть что-либо сквозь такое окно было невозможно, однако же свет проникал — бледный, рассеянный, навевая ассоциации с бродящими по замку призраками.

А капсула плыла и плыла дальше. В какой-то момент перед Оллином открылись высокие двери, и он оказался в небольшой светлой комнате. Все те же гладкие ковры с изображением орнаментов, людей и животных по неоштукатуренным стенам, блеклый свет, льющийся сквозь мутные стекла. Толстые деревянные балки над головой, потемневшие от времени. Оллин по привычке принюхался: пахло приятно, лавандой.

Внезапно к нему склонился криссанин.

— Господин Делайн, мы сейчас перенесем вас на кровать.

Если бы Оллин мог, пожал бы плечами. Ну на кровать так на кровать, какая разница, где лежать бревном?

Щелкнула нижняя часть крышки, к ногам склонился второй криссанин, и они вдвоем аккуратно достали его из теплого нутра медкапсулы.

— Мышечный тонус, однако, слабоват, — пробормотал один из криссан. — Но это поправимо.

И подмигнул оранжевым глазом.

Потом Оллин почувствовал, как к обнаженному телу прикасаются жесткие простыни, и аромат усилился. Это, оказывается, постельное белье пахло лавандой. Криссанин заботливо укрыл его легким покрывалом, подоткнул края, чтобы ноги не мерзли. Оллин молча наблюдал за ними, на него постепенно накатывала сонливость, как будто те мизерные движения, которые он предпринимал, осматриваясь, обессилили его вконец.

Криссане ушли, почему-то почтительно поклонившись, и плотно закрыли за собой дверь, а он снова остался один.

Тоска накатывала душными серыми волнами. Оллин совершенно не хотел думать о том, зачем его сюда притащили. Он воскресил перед мысленным взором то, как Айрис прижимает к себе мальчика. Кажется, она выглядела вполне счастливой. Впрочем, Айрис ведь больше всего на свете хотела вернуться к сыну — и вот вернулась.

Потом мелькнула мысль, что у Айрис где-то на Эрфесте остался и муж, отец ребенка. Ну и что, что бил. Кто знает, а вдруг Айрис верит в то, что коль бьет, значит, любит? Вон Артемис Делайн тоже причинял боль своим женщинам, а они все равно вились вокруг него как мухи над падалью…

Оллин поймал себя на том, что постепенно соскальзывает в дрему, и не стал сопротивляться. В конце концов, все, что ему оставалось, — ожидание.

* * *

Пробуждение было необычным и очень приятным. По телу пробегали горячие волны, кожу мелко покалывало, и создавалось ощущение, что он лежит на песчаном пляже — хотя о том, как это бывает, только в нейропрограммах и видел.

Он вздрогнул.

И внезапно понял, что вздрогнул всем телом.

Шевельнул пальцами.

Открыл глаза.

И увидел Айрис.

Она сидела на стуле напротив, протянув к нему руки, и это от ее узких ладоней расходилось тепло. Глаза Айрис были закрыты, лицо спокойно, но при этом вся она мелко подрагивала, волосы на висках потемнели от пота.

Оллину захотелось позвать ее, но он прикусил язык. Наверное, нельзя. Она — высшая, и уж кому-кому, а ему совершенно неизвестно, что именно происходит с ней сейчас.

Он пошевелился еще раз, двинул ногами, сжал-разжал кулаки. Тело слушалось идеально, как будто и не провел он неподвижно невесть сколько времени.

Но одновременно с радостью от того, что перестал быть колодой и к нему вернулась способность двигаться, в душу вгрызалась обида. Айрис уехала, не выслушала, оставила его ради того, чтобы быть высшей, а теперь лечит. Будет держать при себе как игрушку? Нет, такого он не вынесет. Сойдет с ума. Быть рядом с ней и не касаться? Или стать ручным модификантом, с которым можно поиграть и легко выбросить на помойку?

Оллин стиснул зубы до скрежета. Нет, нет и еще раз нет. Он больше никому не позволит играть с собой. Хватит, поигрались.

В этот миг Айрис открыла глаза и улыбнулась ему так, словно и не улетала на Эрфест. Как будто они проснулись вместе в одной кровати, а до этого всю ночь любили друг друга так, как это могут делать только очень близкие люди.

— Оллин, — прошептала она, — как ты?

Он растерялся. И одновременно разозлился. На себя — за то, что сходил с ума, когда она уехала, на нее — за то, что бросила его, а теперь ведет себя так, словно они и не расставались.

— Почти нормально. — Слова давались еще с трудом, но он все же нашел в себе силы их произнести. — Спасибо…

— Не благодари.

Он дернулся, когда на предплечье легла ее рука, теплая, мягкая. Первым порывом было схватить эту узкую кисть, прижаться к ней губами, перецеловать каждый пальчик… Но он сдержался. Незачем теперь.

— Оллин. — В голосе Айрис звякнула тревога. — Скажи, ты помнишь, что было раньше?

— Конечно, помню. Взрыв. Я закрыл собой официантку, перекинулся. Когда пришел в себя, дядюшка объявил, что меня надо устранить. Ну и вот. Не устранил, выходит?

Айрис всхлипнула и прикусила губу. В ее чудесных глазах, похожих на бриллианты, плескались невыплаканные слезы.

— Устранил, — хрипло произнесла она. — Тебя спас Виран Тал, потому что надеялся извлечь из этого выгоду.

— Извлек?

У него было чувство, что они говорят совсем не о том, о чем надо бы. Но почему-то о том, самом важном, не получалось. Не хватало ни храбрости, ни решимости.

— Извлек, — прошептала Айрис. — Я вылечила его сестру, а он вернул мне тебя.

— Да, — согласился Оллин, — ты же теперь высшая Эрфеста. Наверное, твои возможности ничем не ограничены.

И умолк, не зная, что говорить дальше, да и стоит ли.

Уголки рта Айрис скорбно опустились.

— Оллин, я… Прости, я сглупила. Я должна была поговорить с тобой. И та видеозапись, это ведь все Лилиан…

— Не нужно теперь, — хрипло и несколько поспешно оборвал ее он. — Наверное, быть высшей — это твое предназначение. В конце концов, Поддержку ты встретила куда раньше, чем меня.

— Но это же ничего не значит, — выдохнула Айрис.

— Это многое значит и многое объясняет. Спасибо, что вылечила. Это даст мне возможность жить дальше.

— Оллин…

Он вдруг почувствовал всю терзавшую ее боль. Почувствовал, как свою собственную. И находиться рядом было невыносимо, еще немного, и его самого расплющит в кровавую кашу. Да и к чему ворошить прошлое? Каждый сделал свой выбор. Или Айрис сделала выбор за них обоих.

И Оллин, обзывая себя в душе жалким трусом и безвольной тряпкой, сделал то, что выглядело, наверное, совершенно глупо: он позволил аватару вырваться на поверхность. Айрис отшатнулась, когда когтистые лапы царапнули стену, но вместо того, чтобы бежать, просто кинулась к нему в попытке обхватить за шею. Оллин увернулся от столь желанных объятий, дурея от ее аромата, и, оскальзываясь, бросился к двери.

— Оллин!

Нет, он больше не хотел ничего слышать. Слишком плохо, слишком больно. Слишком велика раздирающая сто сила желания прижать ее к себе и никогда не отпускать больше.

Он боднул дверь головой, распахивая ее, вылетел в коридор и помчался вниз по лестнице куда глаза глядят. По пути ему встречались люди, женщины отскакивали в сторону с истошным визгом, мужчины торопились вжаться в стену и сделаться невидимыми. Оллин почти ничего вокруг себя не видел, он несся со всех ног — и внезапно оказался во внутреннем дворе замка. Там, где росли старые, искореженные временем фруктовые деревья, и обоняние уловило запах воды. Рыкнув, он рванул туда. Ему просто необходимо было куда-то спрятаться, чтобы не видеть ее, не ощущать… И наконец, плюхнулся в небольшой прудик, подняв тучу брызг и взбаламутив воду.

Прудик оказался довольно глубоким, и Оллин, мысленно вопя от терзающей его боли, сжался в комок на самом его дне.

Темно, тихо, холодно. Так-то будет лучше. А потом, ночью, он вообще уберется из замка. На Эрфесте много лесов, совершенно диких, и уж там аватар не пропадет.

* * *

И все. Как будто о нем забыли. Оллин даже возмутился в душе — как так, никто не побежал за ним, не стал выуживать из пруда. Айрис даже не попыталась поговорить. Как-то совсем обидно стало. Но это подтверждало его догадки: он не был нужен высшей. Если бы хотела, то… Он и сам не знал уже, что такого должна была сказать или сделать Айрис, чтобы он честно взглянул ей в глаза и признал: да, я веду себя как дурак. И — да, наверное, ошибки совершают все, и кто-то должен первым простить и первым шагнуть навстречу.

Оллин сидел на дне пруда. И понимал, что не сможет себя заставить стать этим «первым», более взрослым и разумным. Он просто не мог — и все тут. Ну вылезет он сейчас из воды, ну явится пред светлые очи богини. А ей только посмеяться останется, и права будет.

Глупец. Сам себя загнал в ловушку, из которой выход — только за пределы замка.

Когда уровень кислорода в крови сделался критическим, Оллин все же вынырнул осторожно, высунул нос наружу. Подышал, вытянул шею и, подгребая лапами, все же осмотрелся. Никого не было рядом с прудом. Только на пологом берегу на фольге лежала большая сырая рыбина, такая, какую он любил. Воровато оглядевшись, Оллин подплыл ближе, схватил угощение и утащил под воду, а там с наслаждением размолол ее зубами. И снова залег на дно, пытаясь сообразить, что же делать теперь, когда он сам уже испортил, что мог.

Ни единой здравой мысли в голову не приходило. Рассудок нашептывал, что если пойти к Айрис, то все еще возможно. А нерассудительность, смешанная с обидой и самолюбием, засела вязкой тьмой внутри и не пускала. «Это будет выглядеть смешно, — бубнила она. — Ты ни в чем не виноват и собираешься оправдываться. Это ведь она посмотрела минутную запись и пустила под откос все то, что вы создали вместе. Это она тебя предала. Это ей ты оказался не нужен. Да и то сказать, простой модификант не пара для женщины, которой было предназначено стать богиней планеты».

От этого внутреннего диалога Оллин разрывался на части, теряясь в собственных чувствах и жалких обрывках мыслей.

Он всплывал еще несколько раз, исключительно чтобы вдохнуть воздуха, и снова нырял на самое дно. А сердце сжималось и рыдало кровавыми слезами. Казалось, еще немного — и последние ниточки, связывавшие его с Айрис, лопнут, и он станет абсолютно свободным, и даже аватар не помешает уйти от пары.

Оллин поглядывал вверх. По тому, как стремительно темнела вода, понял, что на Эрфесте наступила ночь. Потом далеко наверху засеребрилось круглое пятно, и он сообразил, что это взошла луна и смотрится в пруд, как в зеркало. Луна всегда манила его, даже на картинках и нейротренажерах. На некоторых планетах их было даже две, три. В ночи они везде выглядели очень красиво — порой золотистые, порой красные, словно медь, порой нежно-голубые. И он уж собрался всплыть, чтобы полюбоваться луной, а потом и попытаться сбежать окончательно за пределы замка, как всем телом ощутил легкое колебание воды. Кто-то осторожно входил в пруд.

Затаившись и напрочь забыв о том, что надо бы и дышать, Оллин подобрался на дне, сжался в тугой ком, готовый сию минуту рвануть вверх и перекусить наглеца, посмевшего нарушить его горестное уединение.

Шаг. Еще один, очень медленно. Поверхность воды подернулась рябью, и Оллин аж задохнулся от возмущения. Кто-то попросту решил искупаться здесь!

Это было слишком. Сидеть в глубине и наблюдать, как на фоне лунного пятна вытянулась темная человеческая фигура. Женская, между прочим. Он чуть-чуть потянул ноздрями воду, и в груди словно огненный шар разорвался. Уже было с ним такое однажды, когда плавал в озере неподалеку от замка и туда бросили мешок. Сейчас он почувствовал тот же аромат, вышибающий окончательно способность думать. Там, на поверхности пруда, преспокойно плавала Айрис, а он сходил с ума, сидя на дне.

«Издевается, — мрачно подумал Оллин, — ну-ну».

Он даже зажмурился, чтобы не смотреть, но назойливый аромат щекотал ноздри, заставляя аватара беситься и требовать свою самку «прямо сейчас и немедленно».

Тем временем Айрис, то вытягиваясь, то делая ленивый взмах руками, преспокойно плавала наверху. В какой-то миг Оллин все же не выдержал, посмотрел на нее — и оторопел, поняв, что плавает она совершенно без одежды. Жжение в груди сделалось невыносимым, и непонятно было, отчего так больно — то ли нужно было срочно всплыть, чтобы вдохнуть, то ли всплыть именно к ней.

Все разумные мысли разом куда-то делись. И Оллин, окончательно устав бороться с собой и понимая, что уже проиграл, оттолкнулся от дна всеми четырьмя лапами, чтобы взмыть вверх, к самой луне.

Он вынырнул уже человеком, прямо за спиной у купальщицы, подняв тучу брызг. Вдохнул поглубже, рукой провел судорожно по волосам, откидывая их с глаз — и зло посмотрел на Айрис.

— Ты зачем это делаешь?!

— Что — это?

Она совершенно не испугалась. Ждала чего-то подобного. И голос — сама невинность. Глазищи сверкают бриллиантами, и мокрые волосы, словно плети лунного света.

— То! — рыкнул Оллин. — Ты нарочно плаваешь здесь в таком виде?!

— В каком? — Она очаровательно нахмурилась. — А-а, прости. Но я же у себя дома, как хочу, так и плаваю. А что?

И бросила на него взгляд, исполненный истинно женского лукавства. Но Оллин плохо разбирался во всех этих хитрых штучках и тем более не думал о них сейчас, когда перед глазами все плыло от аромата Айрис, когда в груди бесился аватар, а от осознания, что она рядом и совершенно голая, кровь приливала отнюдь не к мозгу.

— Ничего! — огрызнулся он. — Совсем ничего! Отпусти меня наконец… Я не хочу так больше, понимаешь? Плевать на аватара, я здесь хозяин! И я ни в чем перед тобой не был виноват, и виноватым себя не чувствую, чтобы вот так…

— Я знаю, — вдруг совершенно серьезно сказала она, — знаю, что ты никогда не был виноват. Это я дура. Но я надеюсь, что ты меня простишь за ту глупость. Я не верила в себя, я не верила в тебя, а в результате чуть не потеряла все.

Оллин запнулся. Хотел сказать что-то злое, едкое, то, что накипело, — и не смог. А потом Айрис как-то незаметно скользнула ближе, и Оллин совершил важную стратегическую ошибку: позволил ей коснуться себя.

Это было одновременно мучительно и сладко, когда тонкие руки Айрис обвились вокруг его шеи. А еще с чувством человека, летящего в пропасть, он осознал, что их больше ничто не разделяет. Вообще ничто. Он-то тоже был без одежды.

— Молчи, — выдохнула она прямо ему в губы, зарываясь пальцами в мокрые волосы, — пожалуйста, ничего не говори. Когда-нибудь ты простишь меня, верно? Это ведь правда было так глупо, поверить в какую-то видеозапись и не поверить в нас.

— Айрис, — с трудом выговорил он, — зачем ты так со мной?

— Как — так?

Она обняла его бедрами под водой, осторожно целуя, прихватывая губами кожу на щеке, на шее, спускаясь к ключице.

— Вот так. — Он зарылся носом в ее мокрые волосы, с наслаждением вдохнул аромат, от которого все и так плыло перед глазами.

— Я хочу любить тебя, — прошептала она рвано. — Неужели ты отвернешься от меня?

Оллин молча прижал ее к себе одной рукой, так, что она сдавленно ойкнула, а второй решительно погреб в сторону берега, благо что недалеко было. Там, где уже можно было ногами достать дна, подтянул Айрис повыше, укладывая ее на спину.

— Почему тебе так больно сейчас? — заглянул в блестящие глаза. — Ты плачешь. Почему?

— Я счастлива, потому что ты рядом, — всхлипнула она, обхватывая его за шею, притягивая к себе ближе, — а еще…

И быстро прошептала что-то на ухо такое, отчего Оллин просто задохнулся в первое мгновение, а затем, осознав, решительно раздвинул ее бедра. В конце концов, между ними уже не было ничего, кроме любви и взаимного желания.