Глава 5

В груди всё сипело и булькало, а ноги так и норовили подломиться, но я упорно продолжал мчаться дальше, да ещё умудрялся прямо на бегу впадать в транс и кидать взгляды за спину. А там в дьявольском хороводе метались призраки. К несчастью, за нашим квартетом увязался с десяток тварей. Они летали над нами, скалили остатки зубов и протягивали пальцы, покрытые трупными пятнами. Если им хватит сил, то они точно нападут. И мне не отбиться от них. Энергии ведь совсем нет. А в одиночку Всеволод явно не справится с ними.

Но нам повезло…

Стоило нашей банде пересечь черту между Чернолесьем и полем, как призраки будто врезались в невидимую стену. Они злобно завыли и ринулись обратно.

Я тотчас остановился, устало согнулся, упёрся руками в колени и просипел:

— Всё, тут мы в безопасности.

— Откуда вы знаете, Андрей? — судорожно выдал Лука, хватая распахнутым ртом воздух.

— Нет этих ваших мурашек и волосьев дыбом, сударь.

— И впрямь, — согласился со мной семинарист и глянул на тёмное небо. Оно шустро закручивало краны. Дождь стремительно ослабевал, а молнии сверкали все реже.

— От чего или кого мы бежали-то? — протараторил Лаврентий весь покрытый грязью, будто хотел слиться с пейзажем.

— Что-то страшное было на том месте, — произнёс Кантов и передёрнул узкими плечами. — Что-то витало в воздухе. Вероятно, какие-то байки о Чернолесье не просто байки.

Я краем уха слушал Луку и мрачно посматривал на Всеволода. А тот тяжело дышал, сверля меня взглядом исподлобья. Казалось, что он сейчас кинется и разорвёт меня голыми руками. Вены на его висках вздулись, словно сытые пиявки, мускулистая грудь ходила ходуном, а пальцы сжимались в кулаки.

И наконец он не совладал со своими эмоциями. Схватил меня за грудки и прошипел в самое лицо, опаляя горячим дыханием, пропитанным неконтролируемым гневом:

— Ты… ты посмел поднять на меня руку, отребье! За такое вызывают на дуэль!

— Андрей спас тебя! — закричал Лука и принялся отдирать от меня руки Всеволода.

А сам я сейчас был слабее котёнка, посему самостоятельно защититься не мог. Но зато моя физиономия вспыхнула таким презрением, что, возможно, оно-то и заставило Астафьева резко отпустить меня.

— А кто его просил вмешиваться?! А?! — прорычал он, сверху вниз глядя на семинариста. — Я сам в состоянии решать, как мне поступать! Мне помощники не нужны, тем более такие!

— И что бы ты решил, герой? — едко просипел я, снова согнувшись пополам. — А? Принял бы вызов, да? А что потом? Похороны? Петров бы тебя порвал как тузик грелку! И что дальше? Илья Макарович уже стар, а Лаврентий ещё слишком молод. Кто будет поднимать род Астафьевых?

Громко пыхтя, Всеволод ожёг меня яростным взглядом, сплюнул под ноги и ринулся вдоль дороги.

Младший Астафьев хотел было пойти за ним, но Лука схватил его за плечо и твёрдо произнёс:

— Оставь его. Пусть побудет один. Подумает. Андрей сказал правильные слова. А пока Всеволод думает, мы пойдём следом. Авось попутный автомобиль встретим.

Лаврентий посмотрел на удаляющуюся широкоплечую фигуру брата, попыхтел немного и всё-таки не побежал за ним, а молча почавкал по грязи рядом со мной и семинаристом.

Но буквально через пару десятков секунд паренёк выдохнул, осуждающе глянув на меня:

— Не надо было бить Всеволода по голове. Он теперь навсегда запомнит это.

— А что прикажешь было делать, а? — буркнул я, проведя рукой по мокрым волосам. Шляпа-котелок сгорела вместе с машиной, как и прочие вещи всей нашей четвёрки.

— Не знаю, но не так.

— Отвергая — предлагай.

— Не знаю я, что предложить!

— То-то и оно, — цыкнул я и глянул на небо. Из-за туч показалась бледная, болезненная луна, пронзившая серебряными лучами вымытый дождём воздух.

Лука тоже глянул на луну, суетливо перекрестился и воодушевлённо проговорил:

— Нам всем четверым непременно следует сходить в церковь и поблагодарить бога за избавление от супостатов.

— Сударь, дабы вы впредь не уповали на помощь бога, точнее, вы можете уповать, но делайте это ровно с той же надеждой на помощь, что и перед событиями около леса. Поскольку та парочка простолюдинов погибла из-за призрака, коего мне удалось временно поставить себе на службу, — витиевато выразился я. — Отсюда и все ваши мурашки и волосья дыбом.

— А-а-а, — протянул семинарист, пытаясь скрыть разочарование, проступившее на измождённом лице. Небось, он уже посчитал, что установил прямой контакт с самим богом, а тут такой облом. Понимаю…

— А что это за призрак-то был? Чей? — деланно равнодушно спросил Астафьев, мигом загоревшийся любопытством, но ещё гневающийся на меня из-за брата.

— Да оборванец какой-то, — отмахнулся я, хлюпая грязью, попавшей в ботинки. — Меня больше заботит то, что Петровы станут делать дальше. И почему Павел Алексеевич оказался единственным из их семьи, кто участвовал в этом инциденте?

— Павел самый порывистый и безрассудный из их рода, — ответил Лука, хмуря рыжие брови. — Наверняка он действовал по собственному разумению и никого из родственников не поставил в известность, что собирается сделать.

— А сколько их всего Петровых?

— Теперь пятеро: отец, мать, два взрослых сына и дочь на выданье. Жену старшего сына и его малолетнего ребёнка считать не будем. Выходит, что их не так уж и много.

— Однако у них множество прихвостней, — вставил свои пять копеек Лаврентий, поморщившийся из-за ветерка, налетевшего со стороны поля. — Почитай половина Гати под ними. И простолюдины, и дворяне попроще служат им.

— А с чего именно началась ваша вражда? — продолжил я расспрашивать спутников и покосился на рану, уже покрывшуюся засохшей кровью. Повезло, что пуля не прошла на пару сантиметров левее. Тогда бы я так легко не отделался.

— Матушка моя Лидия перед тем как за папеньку выйти замуж отвергла Петрова, а тот в бешенство пришёл. Говорит, моя ты будешь или никому не достанешься. Он и отца моего на дуэль вызвал, когда тот руки маменьки попросил. Магией бились они, да только не смогли победителя выявить. Не убил папенька этого гада! — прошипел младший Астафьев, яростно сверкнув глазёнками. — Но женился-таки отец мой Павел на матушке, а Петров всё не унимался: жизнь им исподволь портил, чай в одном городе проживали. А спустя несколько годков папеньку моего застрелили, когда тот с Императором тогдашним турка воевать ходил. Да только застрелили его ночью, в русском лагере, когда османов вокруг и близко не было. Зато находился поблизости от того лагеря… кто бы ты думал?

— Петров? — предположил я, выгнув бровь.

— Он самый. У-у-у, подлюка! — погрозил Лаврушка кулаком в сторону Гати. — Он, он подло застрелил моего папеньку, оставив маменьку вдовой с тремя детьми малыми.

— А что же, расследования никакого не было?

— Да какое расследование? Время-то военное было, поход тем более. Списали все на происки турков. Ну а как в Гать пришла весть о том, что отец мой погиб, так маменька моя Лидия сразу слегла. Шибко она его любила. Полгода помучалась, а потом и пред Богом предстала.

— Она в лучшем мире, — проникновенно проговорил Лука и подбадривающе похлопал двоюродного брата по плечу. А тот шмыгнул носом, весь как-то сгорбился и опустил взгляд. Пришлось семинаристу продолжить рассказ. — С тех пор Петровы особо не докучали Астафьевым, но вы, Андрей, сами понимаете, что нынче та давняя вражда вспыхнула с новой силой. И я боюсь подумать к чему всё это может привести.

— Притом началось всё снова из-за женщины, — подметил я.

— Угу, — угрюмо поддакнул Лука, косо глянул на меня и решил провести короткий урок деторождения: — Как вы, несомненно, знаете, Андрей, начальная ступень родителей шибко важна для ребёнка. Ежели сложить начальные ступени отца и матери да поделить на два, то получится начальная ступень дара дитяти. Но в случае Устиньи Аристарховны и Всеволода, ежели они, дай бог, поженятся, всё будет не столь просто. Половин у ступеней не бывает, так что их дети получат либо вторую ступень, либо третью. А направленность дара всегда передаётся по отцу, так что огневиками они станут. Никто из них не будет водяным, как Устинья.

— Ясно, — кивнул я и расстегнул верхнюю пуговичку сюртука из-за того, что стало душно.

Ещё бы! Мы уже какую версту пешком отмерили! Аж ноги гудят, а губы пересохли. Двоюродные братья тоже устали. Лица осунувшиеся, грязные, точно из могил вылезли. Видать, потому-то разговор никто и не захотел продолжать. Дальше мы пошли молча, поглядывая на дорогу. И вскоре нам улыбнулась удача. Позади появились два приближающихся пятна света.

— Автомобиль! — взволнованно просипел Лука и перекрестился. — Спасибо тебе, Господи.

— Рано благодарите его, сударь. Может, водитель и не подумает брать нас на борт, — мрачно выдал я. — Тем более нас четверо, а вряд ли там едет грузовик. По звуку мотора, скорее, легковой автомобиль. Однако попробовать стоит. Лаврентий, дай мне свой шейный платок, я прикрою им глаза, а то вдруг водитель суеверный. Увидит мастера смерти — и только газу прибавит. А вы, Лука Анатольевич, выйдите на дорогу и машите рукой. Авось автомобиль вас не собьёт.

Семинарист внезапно изучающе посмотрел на меня, неопределённо хмыкнул и задумчиво проронил:

— Никак не могу понять из какой вы губернии, Андрей. В Петрограде так не говорят, в Москве тоже. Вы не сибиряк? По слухам, там много блондинов. Или вы даже этого не помните?

— Не помню, — буркнул я и цапнул платок, протянутый младшим Астафьевым.

Лука же проворно выскочил на дорогу и начал размахивать руками, будто собирался взлететь или пытался изобразить мельницу. В любом случае его поведение заставило остановиться практически такой же автомобиль, которым владел и Всеволод. Кажется, в этом мире ещё не доросли до разнообразия машин.

— Вы чего, судари?! — опасливо крикнул сидящий за рулём толстощёкий мужик с зализанными набок чёрными волосами. Ежели бы я был мужеложцем, то носил бы такую же причёску.

— Помощи просим, сударь. Господом богом прошу, довезите нас до Петрограда, — взмолился Лука, бросившись к водительской двери.

— Лаврентий, встань напротив переднего бампера, а то вдруг зализанный уедет, — шепнул я младшему Астафьеву, а сам остался стоять на обочине, чтобы не рисковать. А то вдруг всё-таки блесну своими глазами?

— А чего случилось-то, господа? — прогудел слегка успокоившийся мужик, поначалу явно допустивший мысль, что его хотят ограбить.

— Авария! — крикнул я, заметив растерянные взгляды двоюродных братьев, не знающих, что именно сказать. — Сгорел наш автомобиль!

— А-а-а, так это ваш автомобиль там догорает. Ясно-ясно. А как же вас так угораздило, судари? И не пострадал ли кто? Я там кровь видел и ошмётки плоти.

— Да мы в коня врезались, — неожиданно решил «помочь» мне Лаврушка, переминающийся с ноги на ногу перед капотом.

— В коня? — изумился мужик. — Дык там и куски порванной одёжки лежат!

— А конь тот в пальто был! — иронично сказал я и серьёзно добавил: — Это мы так шутим, сударь, от нервов. На самом деле мы от дедушки возвращались, и он нам с собой мясца дал, а мы его, значится, в старый плащ и завернули. А теперь мясо это, наверное, волки растащили или другие хищники. Мы же его с собой брать не стали. Около автомобиля оставили.

— А-а-а, — понятливо протянул дотошный водитель, почесал затылок и выдал: — У меня в автомобиле место токмо для двоих сыщется. Краски я для художников в город на продажу везу. Они почти всё заднее сиденье и занимают.

— Я куплю ваши краски, сударь! Сколько за них хотите? — громыхнул подошедший Всеволод, уже успевший оттереть лицо от крови и грязи. — И ежели я избавлю от них ваш автомобиль, то уместимся ли мы все в нём?

— Надо сказать, что у меня краски отменные, самые лучшие. Немецкие. А в автомобиле с трудом, но разместимся все, — проговорил хитрый купчина, явно набивая цену.

Старший Астафьев подошёл к водительской двери и, практически не торгуясь, согласился на предложенную торговцем цену, а та оказалась весьма существенной, будто эти краски делали из крови единорогов. Лука даже челюсть уронил на грудь, но встревать в сделку не стал. Я же подумал, что Всеволод, несмотря на то, что его семья небогата, ведёт себя так, будто у него за спиной пыхтят трубами заводы, пароходы и фабрики. На деле же Астафьевы имели лишь лесопилку и клок сельскохозяйственной земли. Впрочем, это его дело. Хочет корчить из себя мажора? Пускай.

После того как сделка состоялась и деньги перекочевали из одного кармана в другой, Астафьевы и Кантов выгрузили из машины ящики, освободив в ней место.

Краску они поставили прямо на обочине, заставив водителя закудахтать:

— Судари, нельзя же так! А ежели, кто врежется? Беда случится. Я уж лучше сам ящики-то в кусты снесу.

Купчина принялся торопливо перетаскивать краску в кусты. И выбрал он самые густые заросли, а когда управился, то цепким взором окинул окрестности, явно запоминая место. Я понимающе усмехнулся. Только он домчит нас до Петрограда, как мигом сюда вернётся и заберёт ящики. Думаю, и Всеволод прекрасно это понимает, однако он не стал ничего говорить и молча уселся на переднее пассажирское сиденье. А нам втроём пришлось потесниться на заднем сиденье. Причём, потесниться в прямом смысле. Мы с Лукой едва не размазали Лаврушку по двери. Но лучше так, чем идти пешком. Посему младший Астафьев всё же с энтузиазмом в глазах воспринял то, что автомобиль пусть и с натугой, но наконец-то тронулся с места.

Купец сразу же принялся выжимать из машины максимальную скорость. Он будто боялся, что полёвки и кроты своруют краски и начнут живописью заниматься. Поэтому мы довольно быстро домчались до предместий Петрограда, а ещё чуть погодя остановились на окраине столицы. Тут купец быстро нас высадил, развернул тачку и помчался обратно. А нам повезло практически сразу поймать извозчика в картузе с треснутым лакированным козырьком. Он за двугривенник согласился довезти наш квартет до нужного адреса, то бишь до дома Кантовых. Решено было ехать именно туда.

Мы загрузились в покачнувшуюся карету, после чего раздался сорванный голос извозчика:

— Но-о! Пошли, родимые!

Понурые кони зачавкали копытами по раскисшей грунтовке, а я протёр ладонью мутное стекло и принялся с любопытством смотреть на город. Окраина мало чем отличалась от Гати — те же свечки за окнами и бревенчатые дома, только многоквартирные, трёхэтажные. А вот потом грунтовка сменилась брусчаткой и появились кованные уличные фонари, похожие на перевёрнутую буквой «J». Тут электрический свет падал на изысканные особняки со стрельчатыми окнами, срывал покров тьмы с восседающих на карнизах горгулий и терялся среди витых колонн.

Центральная же часть Петрограда была создана из узких улочек, порой переходящих в набережные с балюстрадами, а те, в свою очередь, тянулись вдоль нешироких речушек с каменными арочными мостиками. Здесь мимо панорамных окон увеселительных заведений ходили немногочисленные люди в старомодных одеждах, ездили глазастые автомобили и цокали копытами лошади, запряжённые в экипажи. А однажды из-за угла с грохотом выбрался деревянный трамвай, выкрашенный красной облупившейся краской.

Дом семейства Кантовых обнаружился недалеко от центра города, на засаженной клёнами улице. И выглядело их семейное гнездышко, как покрытый черепицей двухэтажный особняк с кое-где отвалившейся штукатурной лимонного цвета. Кажись, дела у Кантовых нынче шли не очень хорошо. Вон и трещина в стене, а один из кованных балкончиков выглядел весьма ненадёжно. Выйдешь на такой — и он превратится в одноразовый лифт. Но судя по высоте особняка, потолки в нём ого-го какие, метра четыре! И я в этом убедился, когда оказался в тёмном холле вместе с Астафьевыми и семинаристом. Последний открыл украшенные резьбой входные двери своим ключом, а уже внутри произнёс:

— Слуги ушли, а сестрица моя и папенька, наверное, уже ко сну отошли, потому и темнота в доме царит.

— Наверное, лучше не шуметь, сударь? Или, наоборот, шуметь — мол, гости явились? — спросил я и заметил краем глаза колышущийся тюль. Кажется, кто-то забыл закрыть форточку, из-за этого тюль и трепетал, словно в испуге. А ещё от окна тянуло запахами города: мокрой побелкой, выхлопными газами, мусором, конскими каштанами и клёнами.

Кантов не успел мне ответить, поскольку до холла внезапно долетел пронзительный женский визг.

— Кто это?! Что случилось?! — тревожно выдохнул Лаврентий, округлив глаза.

— Вор забрался? Или лиходей какой? — яростно выпалил Всеволод и со стоном добавил: — Петровы!

Старший Астафьев сразу же помчался в ту сторону, откуда донёсся крик. А вопль повторился, придав нам всем ускорение. И буквально через десяток секунд мы домчались до высоких двустворчатых межкомнатных дверей, украшенных гербами. Всеволод толкнул их, но они оказались запертыми изнутри. Тогда он плечом ударил в двери, а те с жалобным хрустом распахнулись.

— Господи! — в ужасе выдохнул семинарист, узрев открывшуюся нам в свете двух керосинок картину.

В просторной гостиной с зашторенными окнами обнаружился абсолютно голый, худощавый шатен лет сорока пяти с сединой в волосах. Он застыл на четвереньках на пошарканном дубовом паркете, а на нём верхом восседала обнажённая девица с раскрасневшимся лицом, пьяно блестящими глазами и всклокоченными волосами. И ещё одна обнажённая дама в обнимку с пустой бутылкой возлежала на низенькой кушетке. Девица пребывала в полудрёме, бесстыдно разведя полные дебелые ляжки, демонстрируя не то, что ёжика, а настоящего дикобраза.

— Добрый вечер, ик… хоспода, — не смутился мужчина, глянув на нас весёлыми синими зенками под изломанными бровями.

Да, это же батя семинариста! Те же черты лица, только у старшего Кантова они изрядно обрюзгли, как у знатного выпивохи: под глазами залегли чёрные мешки в три ряда, а вокруг серых губ и на подбородке топорщилась недельная щетина.

— Добрый вечер, Анатолий Юльевич, — сипло выдавил Всеволод, заливаясь краской.

— Вечер добрый, дядюшка, — задорно прострекотал Лаврентий, улыбаясь до ушей. — А вы какого коня изображаете? Ломового или скакового?

— Клячу он бессовестную изображает! — прорычал семинарист. — Отец, немедленно оденься! У тебя разве нет одежды?

— Напротив, у меня её много: имеется костюм… ик… императора, священника, лекаря, кучера… — принялся перечислять старший Кантов.

— …Что б через пять минут и духа не было в нашем доме этих развратниц. И завтра же покайтесь все втроём! — воскликнул Лука, с трудом закрыл сломанные двери и сказал нам, пытаясь унять частое дыхание: — Прощу прощения за то непотребство, что вам пришлось лицезреть. Мой отец, как вам известно, человек слабый. Порой вино и распутные женщины берут над ним верх. Раньше, как вы помните, он таким не был.

— Я бы, ежели честно, сейчас и сам выпил, — проговорил я, нисколько не шокированный тем, что увидел. Даже больше скажу — конь из меня явно лучше.

— Да, наверное, после всех этих событий не грех и выпить по стаканчику, — согласился семинарист. — Но прежде нам стоит посетить ванные комнаты и привести себя в порядок.