Глава 38. Признание???

Тошнота отпустила меня так внезапно, что я удивилась. Марья, однако, не успокоилась, пока я не выложила ей, что плохо себя чувствую. Женщина всплеснула руками и покачала головой, а потом уверенно заявила, что во всём виновата именно она. Точнее, её вчерашняя похлёбка, которая, как ей кажется, вышла слишком жирной, и мой желудок, избалованный лёгкой пищей, просто не справился с таким изобилием. Она тут же пообещала, что отныне будет варить еду для меня отдельно — что-нибудь постное и не раздражающее желудок. Я не стала спорить, потому что спорить с Марьей, когда она бралась заботиться о ком-то, было совершенно бессмысленно.

Афанасий не задал больше ни одного вопроса. Он был из тех мужчин, которые не лезут в чужие дела, — очень чуткий и хороший человек. А вот Тимоша весь вечер жался ко мне, как маленький испуганный зверёк: то садился рядом на лавку, то трогал меня за рукав снова и снова, будто проверяя, здесь ли я и не исчезла ли куда-то. Неужели он боится, что этот страшный господин Терешков вернётся и заберёт меня? Я гладила его по голове, успокаивала, как могла, говорила, что никуда не денусь, и он постепенно расслабился, хотя до самой ночи не отходил от меня ни на шаг.

Ночью, когда все уже уснули, я продолжала лежать с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и думала, вспоминала. Вспоминала то, от чего бежала весь вечер. Вспоминала поцелуй. Вспоминала собственные мысли, чувства, всё, что произошло, и… злилась. Злилась на Евгения Петровича за то, что он бередит мне сердце своими глупостями. Внутри всё разрывалось от тысячи сомнений. Может, он поцеловал меня по-настоящему, потому что захотел? Но нет, нет, он же явно пожалел об этом! В итоге я забылась сном только под утро, и он снова мне приснился. Как всегда, мне привиделась прекрасная ночь, тихий шёпот на ухо, знакомый аромат и волна нежности. Проснулась я злая и раздражённая. Ну вот, опять всплывает то, о чём я не желаю вспоминать!

В мастерскую я, конечно же, поехала. Вчерашнее властное требование остаться дома стойко проигнорировала. Я не та женщина, которая позволяет какому-то мужчине, тем более такому, как Евгений Петрович, указывать мне, что делать. В мастерскую мы прибыли затемно, как обычно. Девушки из нашей команды появлялись одна за другой и привычно рассаживались по местам, доставали рабочие инструменты, нитки, схемы. Я всеми силами работала над своими схемами, рисовала всё новые узоры, которые мы должны будем обсудить чуть позже, а сама постоянно поглядывала на дверь.

Да, я ждала.

Когда дверь наконец открылась и Евгений Петрович переступил порог, я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в тугой комок. Он вошёл не спеша, снял пальто, повесил его на крючок, а потом его взгляд нашёл меня — не случайно, не мельком, а целенаправленно, пристально. Он помрачнел, увидев меня, и на его лице появилась жгучая холодность. Он не сказал ни слова. Прошёл к своему столу, сел, взял какие-то бумаги и с этого момента стал вести себя так, будто меня не существует вовсе.

Когда проходил мимо — а Евгений Петрович проходил часто, потому что работы было много, — он не смотрел в мою сторону, не останавливался, не задавал вопросов. Ишь ты, будто обиделся, честное слово! Неужели ждал, что я действительно подчинюсь ему? Да кем он себя возомнил?

При этом он стал чрезмерно строг с остальными: делал замечания своим мастерицам, придирался к мелочам, отчитывал за каждую неровную петлю, и голос его звучал резко, раздражённо, будто он искал, на ком сорвать своё дурное настроение.

Я делала вид, что меня это не касается. Пусть думает, что ему угодно. Пусть злится. Пусть игнорирует. Мне всё равно. Но это было неправдой. Мне не было всё равно. И каждый раз, когда Евгений Петрович проходил мимо, не удостаивая меня даже взглядом, я чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается, и эта боль была глупой, обидной, нелепой, но я ничего не могла с собой поделать.

К концу дня чувствовала себя выжатой, как лимон, и мечтала только об одном: поскорее уйти домой, упасть на свою лавку и ни о чём не думать, забыть этот день, а главное — перестать видеть это раздражающее холодное лицо, из-за которого я потеряла покой.

Наконец все начали расходиться, и так сложилось, что мы с Евгением Петровичем остались одни — Марья вышла на кухню, остальные ушли, и на меня нахлынуло волнение, которое с трудом удалось сдержать.

— Вы нарочно меня ждёте? — уточнила я, решив, что пора разобраться во всём одним махом.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидела дикое напряжение, от которого он собирался взорваться.

— Вы не должны были сегодня приезжать, — процедил он с той долей надменности и властности, которая раздражала меня больше всего.

— А вы не должны были меня целовать! — выпалила я вдруг, не удержав накопившегося раздражения и иррациональной обиды. — Но раз уж это случилось, я хотела бы расставить все точки над «i». С чего вы решили, что имеете право упрекать меня в чём-то? Или ваш наглый поцелуй — это просто попытка взять надо мной контроль?

Боже, что я несу! Но остановиться уже не могу. Мне отчаянно хочется добиться от этого противного Терешкова полной капитуляции, чтобы чувства, которые испытывала к нему прежняя Катерина Павловна, наконец-то оставили меня в покое!

И вдруг Евгений Петрович сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, упёршись спиной в край стола. Он замер в двух шагах от меня, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Я хотел извиниться, — произнёс он глухо, хотя вид имел какой-то свирепый. — За вчерашнее. Это было… неуместно.

— Неуместно? — переспросила я, и в голосе прозвучала такая горечь, что мне и самой стало неловко. — Вы считаете, что это просто неуместно, Евгений Петрович? Вы целуете женщину, которая вам не жена, не невеста, даже не подруга, а потом пытаетесь ею командовать, как будто имеете на неё все права? И это, по-вашему, просто неуместно? Мне кажется, вы просто… посчитали меня легкодоступной и таким образом выразили ко мне полное неуважение! Это был способ снова обвинить меня в распущенном поведении? Спасибо, я уже этого от вас наелась!

Евгений Петрович молчал и смотрел на меня дико напряжённым взглядом. В глазах то и дело вспыхивали искорки растерянности и волнения, но в запале я этого почти не замечала.

— Что мне сделать, чтобы вы наконец простили меня за это? — спросил он с досадой. — Предложить вам руку и сердце и этим загладить свою вину? Вы бы согласились?

Я замерла, но всего на мгновение, потому что в его ответе мне снова почудилось что-то оскорбительное.

— Хотелось бы, чтобы вы хотя бы объяснили, — тихо сказала я, насупившись. — Зачем вы это сделали? Что это было в конце концов?

Евгений Петрович смотрел на меня долго, очень долго, и я ожидала привычной издевательской усмешки с объяснением типа: да, это была просто проверка на «вшивость», так сказать. Вы слишком ветрены, Катерина Павловна, и я должен был это доказать…

Но аристократ резко отвернулся, шагнул к окну и замер, глядя в темноту за стеклом.

— Не знаю, — сказал он, и этот ответ прозвучал до противного искренне. — Я сам не понимаю, что со мной происходит, Катерина Павловна. Я не должен был этого делать, но я сделал. И я не могу обещать, что этого не повторится…

Меня приморозило на месте. Что?

Такого ответа я не ожидала совершенно, поэтому не смогла вымолвить ни слова. Он признаёт, что это был спонтанный порыв, и в будущем он собирается его повторить… возможно?

Вот это поворот!

А сердце предательски забилось чаще. Чёрт возьми, это немного напоминает признание в чувствах…