Глава 46. Конюх и его правда…

Евгений Петрович не мог сдвинуться с места.

Он всё ещё стоял там, где попрощался с Катериной Павловной, но теперь глядел лишь на неровные доски калитки, за которой она скрылась. Эта деревянная преграда казалась ему символом той непреодолимой стены, которая выросла между ними в последние полчаса. Ноги будто приросли к земле, а в разуме снова и снова прокручивались фразы из их последнего разговора, каждая из которых впивалась в сознание раскалённой иглой, оставляя после себя ноющую, пульсирующую боль.

Она беременна.

Боже, она беременна!

Как же это его злит! Разрывает на части, выводит из равновесия, вызывает жгучее, почти физическое ощущение брошенности, как будто она изменила ему лично, предала его доверие, растоптала все те хрупкие надежды, которые он сам себе позволял в последние недели.

Боже, что за бред? Что за выверт собственного сознания? Подобное даже в голове не укладывалось, но чувства не желали отступать, они накатывали волнами, захлёстывая разум и оставляя после себя только глухую, безысходную ярость.

Он был зол. Он сейчас ненавидел — только не знал кого. Конюха? Наверное, того самого конюха, который единственный оставался претендентом на роль отца после того, как Евгений Петрович узнал о слабом здоровье брата.

И вдруг он услышал всхлипывание.

Катерина Павловна плакала.

Он замер, прислушиваясь к этим тихим, почти беззвучным рыданиям, доносившимся из-за калитки, и его сердце, которое только что пылало гневом, вдруг сжалось в тугой, болезненный узел. Молодой человек впервые в жизни слышал её плач. Катерина Павловна была такой сильной, как воин, казалась несгибаемой, готовой выдержать любые удары судьбы, не проронив ни слезинки. При каждой встрече за последние недели она была спокойна и уравновешена, оставаясь выше любой слабости. А теперь… теперь она плакала, и эти слёзы были громче любых слов.

Собственная невыносимая буря эмоций накрыла Евгения Петровича с головой, и он, не выдержав этого напряжения, почти бегом бросился к карете, вскочил внутрь и выкрикнул кучеру, чтобы тот трогал. Карета поспешно сорвалась с места, нещадно трясясь на ухабах и причиняя лютый дискомфорт.

Сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало. Евгений Петрович чувствовал себя настолько паршиво, что ему отчаянно захотелось напиться — забыться, уснуть, не думать, не вспоминать и не копаться в том хаосе, который творился у него в душе.

Однако… почему? Почему он так зол?

Наверное, потому что некоторое время назад искренне поверил в её невиновность, поверил в то, что брат изгнал жену несправедливо, что все обвинения против неё были лживы и надуманы. Ещё совсем недавно он усиленно убеждал себя в том, что Катерина Павловна — жертва, что она — сильная, благородная женщина, которая не заслужила той участи, что выпала на её долю. Однако беременность доказывала обратное. Доказывала, что Катерина Павловна — лгунья, изменщица и что прекрасное новое впечатление, которое он составил о ней за последнее время, не есть правда. Это лишь очередная маска, которую он сам же на неё надел, желая видеть в ней идеал.

Вот из-за чего Евгения Петровича и рвало на части — потому что он влюбился. Влюбился по-настоящему, глубоко, безоглядно, как не влюблялся, кажется, никогда в жизни. И влюбился он в ту, которую считал прекрасной, умной, сдержанной, талантливой, трудолюбивой, исполненной благородства, терпения, силы и мудрости. А выходило, что это всё — ложь, притворство, игра, чтобы обмануть его и обольстить, чтобы заставить его поверить в её невиновность, хотя это совсем не так…

Выходит, на самом деле она вертихвостка!

Боже, да что же ему делать теперь?

Евгений Петрович схватился за волосы, едва не вырвал клок, застонал от ужаса и непонимания, чувствуя, как сознание раскалывается на две половины, каждая из которых кричит о своём. Так кто она тогда? Кто? Какая она настоящая? И кто всё-таки отец этого ребёнка?

Он должен найти этого конюха! Найти и набить ему физиономию — это было единственное, чего он хотел на самом деле, единственное желание, которое казалось сейчас понятным и достижимым. Хотелось стереть этого гада в порошок, заставить его ответить за то, что он посмел прикоснуться к женщине, которая ему не принадлежала.

Поэтому Евгений Петрович резко распахнул окошко кареты, высунулся наружу и крикнул кучеру, перекрывая шум ветра и стук копыт:

— Разворачивайся! Едем к поместью моего брата!

Кучер удивлённо оглянулся, но спорить не посмел, и карета, описав дугу, покатила в обратную сторону, увозя Евгения Петровича туда, где его ждал больной, разбитый Трофим и, возможно, ответы на вопросы, которые он так боялся услышать…

Евгений Петрович уже сворачивал во двор поместья брата, когда в полумраке, у конюшни, заметил знакомую фигуру. Он узнал этого человека, несмотря на сгустившиеся сумерки. Не дожидаясь, пока карета остановится, аристократ распахнул дверцу, спрыгнул на ходу и, в два широких шага настигнув перепуганного слугу, схватил его за шкирку и потащил в ближайший сарай.

— Господин! — завопил конюх, но тут же получил тяжёлую оплеуху, от которой у него искры из глаз посыпались.

— Молчать! — рявкнул Евгений Петрович, с силой швырнув парня на грязный пол деревянного строения.

Конюх жалобно застонал, но спорить не посмел, лишь съёжился в комок, закрывая голову руками.

— Не бейте, господин! — взмолился он, заикаясь от страха. — Я ничего не брал, клянусь! Я ни в чём не виновен!

— Говори! — прошипел аристократ, нависая над ним, как грозовая туча. — Только не смей мне врать, иначе я тебя четвертую! Ты… действительно соблазнил жену хозяина — Катерину Павловну? Отвечай!

Конюх вздрогнул и испуганно уставился на Евгения Петровича, широко распахнув глаза. Он громко сглотнул, но вместо ответа лишь затравленно молчал.

— Моё терпение не безгранично! — аристократ шагнул вперёд и с размаху ударил ногой по стоявшей рядом пустой бочке, так что та разлетелась в щепки. — Если будешь молчать, следующей будет твоя голова, понял меня?

Конюх побелел как полотно, затрясся всем телом и, захлёбываясь от ужаса, затараторил:

— Это ложь, господин! Всё ложь! Я не прикасался к госпоже, клянусь вам здоровьем матери! Это сам Трофим Петрович подговорил меня оболгать Катерину Павловну! Заплатил мне серебром, чтобы я взял вину на себя и ни в чём не признавался!

Евгений Петрович замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что??? Это же полный бред!

— Ты лжёшь! — прохрипел он, сжимая кулаки. — Это невозможно! Брат не мог…

— Но это правда! — в голосе конюха проскользнуло отчаяние, он умоляюще заглянул в глаза аристократу, моля о снисхождении. — Клянусь вам всеми святыми!

— Зачем моему брату это понадобилось? Для чего ему было оговаривать собственную жену? — в голосе Евгения Петровича неожиданно для него самого прозвучала растерянность.

— Так вы у него самого спросите, господин, — конюх прямо на коленях пополз вперёд и протянул руки в умоляющем жесте. — Да и рассудите сами: если бы меня действительно уличили в настоящей измене с госпожой, разве хозяин оставил бы меня в поместье, да ещё и в целости и сохранности? Я бы и недели здесь не продержался, меня бы в два счёта со свету сжили!

Евгений Петрович замер, задумавшись. И то правда. Трофим был крут нравом и никогда не спускал слугам промахов. Если бы Катерину Павловну действительно уличили в измене с конюхом, этот парень давно бы гнил в земле или, на худой конец, побирался где-нибудь на большой дороге, подальше от господского гнева.

А он до сих пор жив, здоров и работает в конюшне как ни в чём не бывало. Значит, Трофим действительно его подговорил? Значит, Катерину изгнали намеренно, по ложному обвинению. Но почему? Зачем брату это понадобилось?

Почувствовав, как закружилась голова, Евгений Петрович развернулся и, качнувшись, вышел из сарая.

Значит, нужно спросить у Трофима напрямую…