Глава 63. Правда…

Сердце Аглаи трепетало в груди, когда она стояла перед дверью в спальню Евгения Петровича, и руки её мелко подрагивали от волнения. Была глубокая ночь — все уже давно спали, и он, похоже, тоже: в комнате царила совершенная темнота, ни один луч света не пробивался из-под двери. Она прекрасно знала, что он никогда на ночь не запирается, поэтому, собравшись с духом, слегка толкнула дверь. Протиснувшись в неширокую щель, девица бесшумно скользнула внутрь.

Услышав мерное, размеренное дыхание, Аглая убедилась, что её возлюбленный здесь и крепко спит. Конечно, ей казалось удивительным, что после такого мощного средства он не метался в жару, не ворочался от неудовлетворённых желаний — но, может быть, он просто очень устал за день, и теперь даже малой искорки будет достаточно, чтобы он зажёгся, как сухой факел. Аглая прикрыла за собой дверь, а потом, для верности, бесшумно замкнула её на ключ — чтобы никто не смог помешать им в самый ответственный момент.

Девица подошла к кровати и, решившись наконец, дёрнула за верёвочки на своём халате. Тонкая ткань упала на пол, оставив её совершенно обнажённой. Как раз в этот момент в окно заглянула луна, и её серебристый свет залил совершенное тело Аглаи, очертив каждый изгиб, каждую плавную линию, созданную самой природой для того, чтобы сводить мужчин с ума.

Она приподняла край одеяла и скользнула под него, бесшумно и плавно, как змея, пробирающаяся к своей жертве. Евгений Петрович был полуобнажён и спал в одних панталонах — его обнажённое плечо было первым, к чему она прикоснулась, осторожно, почти благоговейно. Аглая положила голову на его руку, а пальцами призывно провела по его мускулистой груди, чувствуя, как под её ладонью бьётся ровное, спокойное сердце.

— Ну что, любовь моя? — прошептала она, едва сдерживая ликующий смех. — Теперь-то ты не отвергнешь меня?

Евгений Петрович вздрогнул, и Аглая ощутила, как по его телу пробежала дрожь. Она прильнула к нему всем телом, надеясь, что её обнаженная близость заставит его отреагировать, пробудит то, что должно было пробудиться от выпитого. Руки молодого человека скользнули по её спине и замерли. Аглая тихонько рассмеялась, предвкушая вспышку, всплеск, страсть, от которой содрогнётся половина мира.

Но Евгений Петрович не двигался.

Мгновение, два, три… Аглая подняла глаза к его лицу и увидела, что он уже не спит — молодой человек смотрел на неё широко распахнутыми, совершенно ясными глазами. В них не было ни желания, ни страсти, ни даже помутнения — только холодное, ледяное напряжение.

— Какого чёрта! — прошипел Евгений Петрович сквозь зубы, и прежде, чем Аглая успела что-либо понять, резко оттолкнул её от себя.

Девица вскрикнула — толчок был таким грубым и сильным, что она не удержалась и, перекатившись на спину, оказалась на самом краю кровати. А потом, не успев зацепиться за край, с громким криком рухнула на пол, больно ударившись бедром и локтём о твёрдые доски.

Несколько мгновений, оглушённая и ошарашенная, она смотрела перед собой, тяжело дыша и чувствуя, как место удара саднит и пульсирует болью. Шок от произошедшего всё сильнее заполнял душу, выворачивал её наизнанку, оставляя после себя лишь пустоту и непонимание. Почему? Почему Евгений Петрович это сделал? Как так могло получиться? Он же должен был сейчас хотеть, должен был жаждать её, как она того ожидала, как должно было случиться после выпитого. Неужели он не выпил?

Мгновение, и она увидела, что он, уже вставший с кровати и накинувший на себя халат, остановился в двух шагах от неё. Аглая приподнялась, мучаясь от боли, и всеми силами вызвала на глаза слёзы, посмотрела на него снизу вверх умоляющим, разбитым взглядом. Губы её дрожали, по щекам скатывались крупные слёзы, поблёскивающие в лунном свете, делающие её лицо одновременно жалким и прекрасным. Потом она сообразила выгнуться так, чтобы он увидел её обнажённую грудь — но Евгений Петрович смотрел на неё зло и раздражённо, без тени вожделения.

— Какого чёрта ты пробралась в мою комнату? — процедил он, и в голосе его звучало такое презрение, что Аглая едва не задохнулась от обиды. — Или, может быть, у нас в поместье появилась новая услуга, и ты решила подработать продажной женщиной? Может быть, тебе лучше пойти работать в бордель? Пошла вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел!

Девушка всхлипнула — её пронзила такая острая, режущая боль и одновременно такая жгучая, почти безумная злость, что этот странный, невыносимый комок просто скрутил её изнутри, не давая ни дышать, ни думать. Она столько лет вынашивала эту мечту, столько лет ждала возможности, верила, надеялась, строила планы, а он, этот жестокий, неблагодарный человек, выбрасывает её прочь, как ненужную, противную собачонку!

— Но почему, господин? — она вдруг ухватилась за его ногу, подняла на него умоляющий, залитый слезами взгляд, чувствуя, как голос надрывается и слёзы душат её. — Почему вы отвергаете меня? Неужели я вам настолько противна? Я ведь могла бы сделать вас счастливым! Я ждала вас столько лет, я любила вас!

Евгений Петрович с досадой поморщился и отступил, высвобождая ногу из её хватки.

— О чём ты говоришь? Ты всего лишь прислуга, Аглая. Я не собираюсь заниматься ЭТИМ с прислугой, — сказал он с холодным, почти жестоким спокойствием, которое ранило её сильнее крика. — Или ты решила соблазнить меня, а потом заставить жениться? Или думаешь, родишь мне ребёнка, и я буду вынужден принять его как родного, чтобы не опозориться перед обществом?

Он рассмеялся — сухо, презрительно, и этот смех был хуже пощёчины.

— Ну уж нет, даже не мечтай, Аглая. Я не тот человек, который ради сиюминутных слабостей будет создавать себе большие проблемы. Мои дети будут рождены от законной супруги, и ты ею точно не станешь!

Слова аристократа были подобны острому лезвию, которое снова и снова вонзалось в её сердце, разрывая его изнутри, превращая все её надежды в кровавое месиво. Она чувствовала, как внутри всё рушится, как рушатся её многолетние планы, как исчезает та иллюзия, которую она так бережно выстраивала все эти годы.

Но вместо того, чтобы смириться, вместо того, чтобы просто уйти и зализывать раны где-то в уголочке, Аглая вдруг почувствовала, как внутри закипает чёрная, беспощадная злоба. И разозлилась она, как ни странно, не на Евгения Петровича — а на Катерину Павловну, которую снова сделала козлом отпущения, переложив на неё всю свою боль и всю свою ненависть.

— Так это вы из-за неё меня отвергаете, — прошипела Аглая, как разъярённая змея, и её красивое лицо исказилось в гримасе лютой, безумной ярости. Сейчас она больше напоминала злобную ведьму, чем ту роскошную девицу, которой все любовались. — Эта Катерина Павловна завладела вами вместо меня! Ненавижу! Ненавижу её!

— О чём ты говоришь? — Евгений Петрович брезгливо поморщился, чувствуя, как отвращение поднимается изнутри, как желание вышвырнуть эту нахалку вон становится почти непреодолимым. — Катерина Павловна чиста, как кристалл, по крайней мере, относительно меня. Прекрати нести чушь!

— Это вы слепой и глухой! — вскричала Аглая, вскакивая на ноги и сжимая кулаки. Она тяжело дышала, смотрела на Евгения Петровича безумным, больным взглядом, в котором не осталось ни капли прежней нежности. — Она спала с вами, а вы этого даже не помните! Воспользовалась вашей слабостью, а вам даже невдомёк! Катерина Павловна — настоящая потаскуха! Откройте же глаза и поймите, она не та, за кого себя выдаёт!

Евгений Петрович гневно зарычал и, не сдержавшись, размахнулся и хлестнул служанку по щеке ладонью с такой силой, что голова её мотнулась в сторону. Аглая упала и тут же схватилась за лицо, несколько мгновений не дыша, а потом завопила во всю мощь своих лёгких — дико, отчаянно, как раненая волчица, почувствовавшая смертельную боль.

На шум начали сбегаться слуги, в дверь затарабанили, и из-за неё послышался встревоженный голос Афанасия:

— Господин! Господин! Что происходит? У вас всё в порядке?

Евгений Петрович, пылая гневом, подскочил к двери и резко отомкнул её, даже не думая жалеть наглую служанку, особенно после того, как она посмела оскорбить Катерину Павловну. В дверях столпились перепуганные слуги, и все увидели жалкую картину: обнажённую Аглаю, рыдающую на полу и вопящую от бессильной злобы.

— Заберите её отсюда! — жёстко бросил Евгений Петрович, отворачиваясь. — Она пробралась в комнату, чтобы меня соблазнить. Я буду разговаривать с Катериной Павловной о том, чтобы уволить эту девицу. Пусть идёт работает в бордель, если ей так больше нравится.

Афанасий понятливо кивнул, подскочил к стулу, схватил с него халатик и бросил Аглае.

— Одевайся, — грубо сказал он, — бесстыдница! Тебе пора уходить отсюда. Эх, было бы хоть немного ума в голове, давно бы зажила нормальной жизнью. Зачем только свою испоганила?

Аглая с трудом поднялась и, кое-как закутавшись в халат, поплелась прочь из комнаты, понурив голову и не поднимая глаз. Афанасию даже стало её немножко жаль — молодая, глупая, алчная и упрямая. Плохо кончит, плохо.

Когда все ушли, Евгений Петрович запер дверь и привалился к ней спиной, а в голове снова и снова вспыхивали слова служанки: странные, безумные, похожие на бред сумасшедшей.

«Она спала с вами, а вы этого даже не помните! Воспользовалась вашей слабостью!»

Это же бред! Этого не могло быть! Точно не могло!

Но уверенности не было, потому что в памяти то и дело всплывали обрывки странных снов и ощущений, где он любил прекрасную женщину, в роли которой видел только её — Катерину Павловну. Эти видения преследовали его уже несколько недель, и каждый раз он отмахивался от них, считая плодом больного воображения. Но теперь… теперь слова Аглаи упали на благодатную почву, и правда обещала стать шокирующей.

О Боже! Неужели это правда?

Сердце едва не выскочило из груди…