Глава 64. Тревога…

Аглая шагала по коридору, сжимая кулаки и перебирая в голове все те унижения, которые она претерпела за эти годы — и сегодняшнюю ночь, когда её отвергли, словно она была грязью под ногами, и все предыдущие годы, когда она ждала, надеялась, терпела. И везде, во всём этом, она видела только одно препятствие: Катерину Павловну. Если бы не она, если бы эта проклятая аристократка не появилась в их жизни, если бы она не встала между ней и Евгением Петровичем, всё сложилось бы иначе.

Аглая заперлась в своей комнате и тут же подошла к окну, чтобы взглянуть в лицо полной луне.

Значит, Евгений Петрович посчитал её продажной женщиной? Значит, он презирает её? Боль была такой мучительной, что выжигала внутренности дотла, оставляя после себя только обугленную, безжизненную пустоту.

Её мужчина, о котором она грезила день и ночь, смотрел на неё с таким отвращением, будто она была не женщиной, а плесенью.

И несмотря ни на что, Аглая была уверена: если бы не существовало Катерины Павловны, Евгений Петрович никогда бы не поступил так жестоко. Эта ненавистная аристократка, эта выскочка заняла её место, — это из-за неё всё рухнуло. Из-за неё он отвернулся, из-за неё он стал таким холодным, из-за неё он вышвырнул её, как ненужную вещь!

Аглая не пыталась вникать в собственные чувства, хотя выводы ее были абсурдны. Она просто отдалась своему безудержному гневу и… буквально сошла с ума от безысходности и отчаяния.

— Это ты во всём виновата, — прошептала она в пустоту, и голос её сорвался на хрип. — Ты, Катерина Павловна. Если бы не ты, он был бы моим. Но теперь… теперь ты заплатишь. Я сделаю так, чтобы ты пожалела о своем появлении на свет!

И Аглая не шутила. Ей было всё равно, что за преступления на почве ревности ее саму отправят на плаху.

С этого момента даже жизнь потеряла для неё всякий смысл…

Я проснулась от криков, раздававшихся в темноте, и сердце ощутило недоброе. Поморщившись, с трудом присела в кровати и огляделась — в комнате было темно, только луна заглядывала в окно, отбрасывая на пол бледные, холодные лучи.

— Что происходит? — прошептала я самой себе и окончательно проснулась от звуков собственного голоса.

Накинув халат и кое-как пригладив спутанные волосы, я выглянула в коридор — там было пусто, но шум доносился откуда-то издалека, из другого конца поместья. Мимо пробежала запыхавшаяся служанка, и я, схватив её за руку, тревожно спросила, что происходит.

— Простите, госпожа, за этот шум, — выдохнула девушка, растерянно глядя на меня. — Сейчас тут было такое… такое! Аглая пробралась в спальню к Евгению Петровичу в чем мать родила! Соблазнять его пришла, а он разозлился и выгнал её, да ещё и пощёчину отвесил! Слуги сбежались и видели, как эта бесстыдница голышом на полу сидела и рыдала. Ох, госпожа, такого у нас в поместье ещё не бывало!

Услышав об этом, я ошеломлённо замерла, чувствуя, как в груди разливается постыдное облегчение. Значит они не любовники? От мысли, что Евгений Петрович не поддался, что не повёлся на уловки хитрой красотки, душе стало неожиданно легко и радостно.

Я почувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка, и поспешно прикрыла её ладонью, чтобы служанка не заметила моего ликования.

— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можешь идти.

Девушка поклонилась и скрылась за поворотом, а я осталась стоять в коридоре, прижимая руки к груди.

Я не могу находиться в стороне!

На самом деле я только искала повода выйти и убедиться, что Евгений Петрович действительно, действительно не имеет к Аглае никакого отношения.

Поспешно оделась, причесалась, хотя за окнами ещё царила глубокая ночь, и только переступив порог, вдруг осознала, чему именно радуюсь. Улыбка, глупая и совершенно неуместная, сползла с моего лица, уступив место горькому осознанию. Выходит, я снова чего-то от него жду, снова пытаюсь разглядеть в нём хоть что-то, что указывало бы на чувства ко мне. Боже, да что же со мной творится? Это открытие огорчило, но, приподняв юбки, я поспешила вперёд, хотя бегать уже давно разучилась — живот стал таким тяжёлым, что каждое движение давалось с трудом.

С лестницы спускалась очень тяжело, держась за перила обеими руками и стараясь ступать осторожно, чтобы не споткнуться. Марья, которая находилась в холле, тут же бросилась ко мне.

— Госпожа, вы зачем встали? Вам нужно отдыхать! Сейчас ещё ночь в разгаре.

— Мне нужно было убедиться, что всё в порядке, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и непринужденно.

Марья обиженно поджала губы.

— Вы что, нам не доверяете?

— Ну, перестань, — сказала я с лёгким укором. — Конечно, доверяю. Больше, чем себе. Но мне бы хотелось быть в курсе всего, что происходит в этом доме. Это важно, понимаешь?

Она сдулась, понимающе кивнула и взяла меня под локоть.

— Хорошо, простите, давайте я вас провожу.

Мы начали спускаться, преодолевая ступеньку за ступенькой, и уже почти добрались до низа — осталось всего пять или шесть, — как вдруг я вспомнила, что не задула свечи в комнате. Я тронула Марью за руку и попросила исправить это.

Та быстро поднялась по лестнице обратно наверх, и я осталась одна, стоя на нижних ступенях. И отчего так тревожно? И отчего у меня ощущения приближающейся катастрофы?

Так, нужно держать себя в руках. Нужно не выдать своей глупой, какой-то безумной радости, особенно если встречу Евгения Петровича. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, и уже собралась сделать шаг вниз, как вдруг что-то толкнуло меня сзади.

Удар в спину был таким сильным, что я не удержалась и начала падать, чувствуя, как подкашиваются ноги, а мир переворачивается с ног на голову.

«Боже, ребёнок!» — промелькнуло в голове, и я попыталась схватиться за перила, чтобы удержаться, но дерево выскользнуло из влажных ладоней, и я не смогла зацепиться. Единственное, что мне удалось, — это перевернуться в падении, чтобы упасть не лицом, а боком, и в следующее мгновение я почувствовала острую, пронзительную боль в спине, а затем — глухой удар головой об пол.

Вскрикнула, и сознание тотчас же потухло…