Глава 66. Главное воспоминание…

Боль была адской. Она накатывала волнами и заставляла крепко сжимать зубы, чтобы не закричать во весь голос. В моменты самых сильных схваток мне становилось настолько плохо, что я начинала забывать, как меня зовут, где я нахожусь и зачем вообще всё это терплю. Господи, когда же это кончится? Как же можно это пережить? Рядом суетилась повитуха — дородная женщина с крепкими руками и спокойным, уверенным голосом, который то и дело пробивался сквозь пелену боли. Пару раз заходил доктор — высокий старик со сморщенным лицом, который что-то негромко обсуждал с повитухой и снова исчезал за дверью. Похоже, они скооперировались и наблюдали за мной вдвоём.

— Давайте, милая, дышите глубоко, вот так, молодец, — повитуха придерживала меня за плечи, помогая принять нужное положение, и её голос звучал на удивление спокойно. Значит, всё идет по плану? — Ещё немного, совсем чуть-чуть осталось, вы справитесь, вы такая молодчина!

Я стиснула зубы и снова зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на дыхании, как она учила, но боль накатывала снова и снова, не давая передышки.

— А ваш муж там, под дверью, места себе не находит, — продолжала повитуха с улыбкой. — Такой красивый господин, статный, важный, а волнуется, как мальчишка! Уже все ногти себе сгрыз, бегает по коридору туда-сюда, всё спрашивает, как вы. Редко встретишь такого заботливого супруга, скажу я вам…

Краем сознания я попыталась осмыслить её слова. Она имеет в виду Евгения Петровича? Наверное, повитуха решила, что это мой муж — кто ж ещё будет так волноваться у дверей роженицы? Хотела поправить её, сказать, что мы вообще никто друг другу, но новая, ещё более сильная схватка перехватила дыхание, и все мысли мгновенно вылетели из головы.

— Вы счастливица! — не унималась женщина, и я с трудом сдержалась, чтобы не застонать от раздражения. Неужели все повитухи настолько болтливы? — Это так здорово, когда в семье появляется кто-то маленький и прехорошенький! Ваш супруг будет счастлив, осталось совсем недолго, ещё немного, и вы услышите первый крик!

Живот снова окаменел, и боль стала настолько дикой, что я не выдержала и взвыла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом.

— Давайте, тужьтесь! — скомандовала повитуха, и я подчинилась, вкладывая в это усилие все остатки сил.

А дальше началось что-то невыносимое. Мой разум потерялся где-то на задворках сознания, я перестала соображать вообще, и только разрозненные вспышки воспоминаний озаряли разум раз в несколько мгновений. Причём это были не мои воспоминания — они принадлежали бывшей хозяйке тела. Я словно отступила в тень, давая ей возможность выйти вперёд и заявить о себе, и в эти короткие мгновения чувствовала её боль, её страх, её надежду — и свою собственную, переплетённые в один тугой, неразрывный узел.

И начались они — картины, долго прятавшиеся в подсознании, словно запертые на ключ в самом дальнем, самом тёмном уголке души, куда я боялась заглядывать даже в самые отчаянные моменты. Теперь же, когда боль разрывала тело на части, они вырвались наружу, ослепительные и живые, и я наконец-то увидела их такими, какими они были на самом деле.

…Катерина Павловна стояла перед дверью в спальню Евгения Петровича. Рука её дрожала, когда она собралась постучать. Он открыл почти сразу, будто ждал её, будто знал, что она придёт, и в его глазах было что-то странное, тёмное, незнакомое которое могло напугать.

Евгений Петрович не сказал ни слова. Просто схватил её за руку и резко втянул внутрь. Она даже вскрикнуть не успела, как оказалась в его объятиях — неожиданных, крепких, настойчивых…

Его губы прильнули к её рту. Поцелуй вышел жадным и нетерпеливым, будто Евгений Петрович боялся, что Катерина Павловна исчезнет, если он промедлит хоть мгновение.

Молодая женщина была настолько ошеломлена, но не сопротивлялась. Она слишком его любила, чтобы отбиваться, чтобы спорить с тем, чего сама хотела всем сердцем, всей душой, каждой клеткой своего тела.

Да, она замужем. Да, это всё неправильно, порочно, ужасно, но… Трофим Петрович так и не вошел к ней ни разу и не сделал своей по-настоящему. Она являлась его супругой только на бумаге.

А теперь Евгений Петрович… толкал ее на измену, будто зная, что она не сможет отказать.

И Катерина Павловна просто растворилась в этих запретных ласках, позволила крепким, дорогим рукам сжимать её талию, горячим губам целовать её плечи, шею, губы, и каждый поцелуй Евгения Петровича был как обещание, как признание, как шаг в пропасть, из которой не было возврата.

Он подхватил её на руки, и она почувствовала себя невесомой — такой лёгкой, такой нужной, будто весь мир перестал существовать, остались только они и эта комната, залитая лунным светом. Опустил на кровать, накрыл своим телом, а молодая женщина закрыла глаза, позволяя случиться тому, чего никогда не должно было быть…

Он был нежен — невероятно, почти болезненно нежен, как будто боялся сделать ей больно. Его пальцы перебирали её волосы, его губы касались её висков, лба, век, и она чувствовала, что пошла бы на это снова, если бы ей пришлось выбирать.

Запретный плод. Связь, о которой она жестоко пожалеет. Падение, которое может стоить ей всего…

Катерина Павловна не знала, сколько это длилось. Может, час, может, вечность. Но она помнила каждое его прикосновение, каждое его слово, каждый вздох, который он выдыхал ей в плечо.

Когда же все закончилось, она слушала его дыхание и… трепетала. Дрожала, как осиновый лист, боясь возвращаться с небес на землю…

Но вернуться пришлось.

Она только что согрешила. Изменила мужу с его любимым братом. И это катастрофа!

Катерина Павловна ушла очень скоро, оставив Евгения Петровича спящим и почему-то отметив про себя, что в комнате так сильно пахнет хвоей. Этот запах преследовал ее потом много недель, напоминая о том, о чем не стоило напоминать.

Потому что на следующее утро Евгений Петрович… ни словом, ни взглядом не показал, что помнит о произошедшем.

Когда они встретились в коридоре, он не удостоил ее даже взглядом, а прошел мимо с прежней ледяной невозмутимостью и даже с презрением, которые Катерина Павловна совершенно не ожидала увидеть.

Она была шокирована, возмущена, обижена, а потом… устыдилась. Вместо того, чтобы сокрушаться о своем падении, она ждала, что ее новоявленный любовник… заговорит и продолжит все это или хотя бы объяснится.

Но Евгений Петрович вёл себя также как и прежде, и молодая женщина поняла: ею просто воспользовались. Её обманули. Она была утехой на одну ночь…

Это разбило ей сердце.

Катерина Павловна настолько огорчилась, что заболела, потеряла аппетит и стала тенью самой себя.

А потом муж обвинил ее в измене, но не с братом, а с конюхом…