Глава 68. Наконец-то понял…

Повитуха вышла из комнаты, тихонько прикрыв дверь, и приложила палец к губам, показывая Евгению Петровичу, чтобы он говорил шёпотом.

— Роженица спит, всё в порядке.

Аристократ кивнул, пытаясь скрыть дрожь. Женщина, подойдя к нему, улыбнулась с хитринкой.

— Что ж, поздравляю вас. Дочка у вас замечательная, копия вы! — сказала она радостно, вызывая у Евгения Петровича еще большую растерянность.

Он смутился, но, конечно же, не стал говорить о том, что не является отцом этого ребёнка. Да и разубеждать женщину в том, что он не является супругом Катерины Павловны, тоже не стал. Зачем? Пусть думает, что хочет. Это не имеет значения.

— Я всё смотрю на вас с супругой, господин, и налюбоваться не могу, — продолжила повитуха, и в глазах её заплясали весёлые огоньки. — Какая вы замечательная пара! Простите мою словоохотливость, но вижу, что ваша супруга очень вас любит!

У Евгения Петровича одна бровь взлетела вверх. Сердце отчего-то дёрнулось в груди, отзываясь на какую-то безумную, почти запретную надежду, которую он не смел позволить себе даже в самых смелых мечтах.

— И в чём же это проявляется? — осторожно уточнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

— О, во-первых, она во время родов всё время шептала ваше имя, — ответила повитуха, и её глаза засияли ещё ярче. — «Евгений Петрович, Евгений Петрович». Это редкость, скажу вам. Обычно в родах все мать зовут, а она — вас. Значит, вы для неё главная опора, господин!

Молодому человеку стало неистово приятно слышать эти слова, но повитуха меж тем продолжила, и каждое её новое предложение било в самое сердце, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

— Но это ещё не всё. Ведь она назвала дочь в честь отца! А это уже многого стоит…

Евгений Петрович нахмурился, и всё внутри него похолодело. Значит, отец ребёнка до сих пор ей дорог??? И с чего это вдруг повитуха так довольна, сообщая ему эту пренеприятнейшую новость? Насмехается???

— И как же она её назвала? — голос молодого человека прозвучал необычайно холодно.

Повитуха удивилась подобной реакции, но ответила легко и просто:

— Так и сказала: «Назову в честь отца. В честь Евгения Петровича». Доченька теперь у вас тоже Евгения!

Аристократ замер, сердце его остановилось на мгновение, в голову ударила горячая волна, и сердцебиение ускорилось до немыслимых высот. Глаза его вспыхнули, дыхание перехватило, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она назвала дочь в его честь? Она сказала, что он — отец???

— О, вижу, вам тоже понравилось, — повитуха рассмеялась, принимая его ошеломлённое молчание за одобрение. — Ладно, заболталась я с вами, мне нужно бежать. Не беспокойте пока госпожу, пусть поспит часик-другой. Ей ещё ночами не спать — детёнок будет просыпаться каждые часа три-четыре…

Она убежала, а Евгений Петрович так и не смог сдвинуться с места, приросший к полу, как вкопанный. Он смотрел в одну точку и почти не дышал, потому что в голове снова и снова прокручивались только что сказанные женщиной слова: «Она всё время шептала ваше имя». «Назову в честь отца. В честь Евгения Петровича».

И вдруг все разрозненные детали этой сложной мозаики сложились в одну ясную, неопровержимую картину.

Аглая кричала, что Катерина Павловна спала с ним. Он тогда не поверил, решил, что это бред, что служанка лжёт. Но тот самый странный сон, который неделями вертелся в разуме, оказался невероятной реальностью.

Значит… они были вместе? Но почему он так плохо это запомнил? Был пьян? Но он не пьет, а если и случается, то не напивается…

Кто-то опоил? Но… кто?

Аглая!

Глаза Евгений Петровича расширились. Запах хвои в комнате из-за разлитого чая! Она подмешала ему что-то, и похоже делала это не раз…

Трудно в это поверить, но этот безумный сценарий нарисовался сам по себе: они с Катериной Павловной провели вместе ночь, когда он был не в себе…

И этот ребенок… его???

Катерина назвала дочь в его честь. Она шептала его имя во время родов. Она никогда не отрицала, что это его ребёнок, — она просто молчала, потому что… он был груб с ней, жесток холоден! Он сам отталкивал ее, не давая возможности сказать правду…

О Боже, какой же дурак! Какой же слепец!!!

Он — отец. Он, а не конюх и не Трофим…

Евгений Петрович судорожно выдохнул и прижался лбом к холодной стене, чувствуя, как всё тело дрожит от осознания этой огромной, всепоглощающей правды, которая переворачивала его жизнь с ног на голову и в то же время наполняла её таким смыслом, какого у неё никогда раньше не было…