Глава 69. Наконец-то поверила…

Я проснулась от крика младенца. Рядом послышалась возня, и чей-то знакомый голос мягко произнёс:

— Госпожа, ребёнка нужно накормить.

Мне подсунули малышку под бок, и я тут же всё вспомнила. Боже, я мама, я родила! Тут же принялась кормить девочку, при этом пытаясь присесть на кровати, хотя каждое движение давалось с трудом. Возле меня хлопотала Марья — её глаза сияли, она явно любовалась нами и всё время бормотала какие-то молитвы, благословляя и меня, и новорождённую.

— Госпожа, какое счастье! — выдохнула она, и голос её задрожал от волнения. — Вы не представляете, как я испугалась, когда вы упали! Это было что-то страшное… Вам стало плохо, у вас закружилась голова?

Я нахмурилась. Ах да, я упала. Но что-то здесь было не так.

— Не знаю, — ответила я, пытаясь восстановить в памяти те мгновения. — Мне показалось, что кто-то толкнул в спину…

Марья замерла, её глаза расширились.

— Что? Вас толкнули? Но кто?

— Я не знаю, — ответила растерянно.

Марья выровнялась и задумалась, а потом пробормотала себе под нос:

— Ах вот о какой преступнице говорил Евгений Петрович…

Я насторожилась:

— Евгений Петрович? Преступница? О чём ты? Рассказывай немедленно!

Марья вздохнула, присела рядом и начала говорить:

— Вообще, я хотела рассказать вам, госпожа, что посмотрела на Евгения Петровича совсем другими глазами, — произнесла она тихо и немного торжественно. — Я всегда знала, что он любит вас, но то, что я увидела… Говорю вам от всего сердца — этот мужчина отдал вам самого себя! Он рыдал, думая, что вы пострадали. Он был сам не свой, и я искренне боялась, что он лишится жизни от горя…

Снова. Я слышу о его сокрушении снова. Евгений Петрович опять предстаёт передо мной отчаявшимся и смирившимся человеком, который утверждает, что… любит меня.

И хотя перед глазами до сих пор стояла картина, как он холодно отверг Катерину Павловну после той ночи, сейчас я была уверена — всё изменилось.

На сердце стало тепло-тепло и волнительно. Я посмотрела на малышку, которая мирно причмокивала у моей груди, и в душе стала зарождаться надежда. Может быть, у неё будет отец, который по-настоящему, искренне назовёт её своей дочерью? Значит, это не шутки с его стороны, не помрачение, значит, мне вообще не привиделось?

— Женечка, — прошептала я, глядя на дочь. — Мы скажем ему, правда?

Хотя я не представляла, как всё это ему объяснить…

Стоп, преступница! Я встрепенулась, вспомнив, с чего начался разговор.

— Евгений Петрович тоже считает, что меня кто-то столкнул? — уточнила я, переводя взгляд на Марью.

— Я не знаю подробностей, госпожа, — пожала плечами она. — Подождём, когда он вернётся.

Я ждала с трепетом. Пару раз пыталась встать, но голова ужасно кружилась, и каждый раз Марья оказывалась рядом, поддерживая меня. Малышка была в порядке, кушала отлично и выглядела умиротворённой. А я не могла успокоиться.

Когда же Евгений Петрович возвратится?

Он не вернулся к ночи, и я едва смогла уснуть, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шороху за дверью. А под утро первое, о чём я спросила Марью, было:

— Когда вернулся Евгений Петрович? Что он сказал?

— Он не вернулся, — напряжённо ответила она, и у меня внутри всё оборвалось. — Но уверена, он появится с минуты на минуту. Вам нельзя волноваться, госпожа, чтобы молоко не пропало.

Я кивнула, понимая, что она права, но волнение не отпускало. Моё волнение было иррациональным, но вдруг с ним что-то случилось? А вдруг он уже пострадал? И в этот момент я поняла, что испытал он, когда нашёл меня лежащей на полу. Я поняла его горе, потому что нет ничего страшнее, чем осознание того, что твой возлюбленный в опасности.

А это означало, что он действительно меня любит.

— О, Боже, Евгений Петрович меня любит! — вырвалось у меня, и губы прошептали сами собой то, что я не собиралась говорить вслух. — И я люблю его.

И в этот момент дверь в спальню резко открылась…

Евгений Петрович стоял на пороге, какой-то взмыленный, тяжело дышащий, будто бежал ко мне на всех парах, не останавливаясь ни на мгновение. Волосы его были растрёпаны, на щеках горел лихорадочный румянец, а в глазах плескалось напряжение.

— Екатерина Павловна! — он шагнул вперёд, рассматривая меня широко распахнутыми глазами, и я вдруг поняла, что прямо сейчас кормлю ребёнка.

И хотя грудь не была оголена полностью, но вид, конечно, по меркам этого мира был весьма неприличным. Я вспыхнула, попыталась прикрыться, но он резко поднял руки, останавливая меня.

— Простите, не нужно, — голос его дрогнул. — Я… я хочу видеть, хочу запомнить этот прекрасный образ на всю свою жизнь.

Я покраснела от смущения. Он сказал это так… по-особенному, словно я действительно была прекрасна в его глазах. И, похоже, это так и было — его глаза сияли восхищением, радостью, каким-то детским восторгом, которого я никогда раньше не видела в этом всегда сдержанном и холодном человеке.

В этот момент малышка закряхтела, и я начала её успокаивать. Отвлекшись на неё, я даже не заметила, как Евгений Петрович подошёл вплотную и присел на край кровати. Когда Женечка снова начала есть, я подняла голову и встретилась взглядом с человеком, которого безумно любила. Он улыбался, смотрел на нас двоих с откровенным умилением, и в этом взгляде не было ни тени прежней холодности.

— Знаете, Екатерина Павловна, — проговорил он негромко, и голос его звучал мягко и проникновенно, — я собирался быть холостяком и вообще считал детей обузой. Мне не хотелось заводить семью. Я был далёк от мысли об этом так же, как луна далека от земли. Я не понимал, что свои собственные дети становятся любимыми безо всяких усилий. Ты их любишь просто потому, что они есть, просто потому, что они твои. И ты не можешь не любить. Твоё сердце горит огнём. Вот я смотрю сейчас на свою дочь, на Евгению, и уже безумно её люблю!

Я вздрогнула. Мои глаза расширились, сердце заколотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит наружу. Он сказал это так, будто знал правду. Неужели вспомнил ту ночь? Или он просто имеет в виду, что удочерил её?

Я улыбнулась, хоть улыбка вышла натянутой, а Евгений Петрович протянул руку и коснулся моих пальцев, а потом и моего плеча, и от его прикосновения по коже побежали мурашки.

— Катюша, — голос его превратился в шёпот, интимный и трепетный, — скажите, это действительно моя дочь? Скажите, вы же тоже помните ту ночь? Ночь, которую мы провели вместе…

У меня перехватило дыхание, сердце рвануло куда-то к горлу, я замерла, чувствуя, как кровь начинает стучать в висках. Он вспомнил. Он действительно всё вспомнил! Значит, такова судьба. Значит, пришло время…

— Да, Евгений Петрович, — прошептала я, — я помню ту ночь. Это ваш ребёнок.

Он рассмеялся. Начал смеяться, как безумный — громко, радостно, почти истерично, и я смотрела на него, не понимая, что происходит. А потом я увидела в его глазах слёзы, которые текли по щекам, и поняла, что у этого человека случилась настоящая истерика счастья.

— Евгений Петрович, — проговорила я с волнением, — что с вами?

Он смахнул слёзы с глаз, успокаивающе поднял руки, пытаясь взять себя в руки, и улыбнулся сквозь влагу на ресницах.

— Простите, я, наверное, пугаю вас. Я сам себя пугаю. Просто я счастлив. Я счастлив, Катерина Павловна. Это моя дочь. Моя! — он на мгновение замолчал, а потом спросил тихо, почти робко: — Только ответьте, Катерина Павловна, а вы — моя?

Это был вопрос в лоб. Он возник резко, неожиданно, и я до сих пор не была к нему готова. Но разве я могла сказать что-то другое, когда смотрела в его глаза, полные надежды и любви?

— Я ваша, — прошептала едва слышно. Я правда это сказала?

Он улыбнулся — широко, радостно, будто в одно мгновение обрёл покой и смысл всей своей жизни.

— Спасибо, — проговорил Евгений Петрович с облегчением. — За ваше прощение. За то, что существуете. Спасибо за дочь. Спасибо за всё! Я обещаю, вы забудете прошлое, как будто его и не было. Теперь всё будет исключительно иначе. Клянусь!

И я поверила. Поверила до конца, по-настоящему. Потому что люди с таким взглядом не лгут…