Глава 11. Чем дальше в лес, тем больше дров…

Следующим утром Ульяна проснулась с первыми лучами солнца, выглянула из кухни, зевнула и радостно улыбнулась, будто выспалась в пуховой перине, а не на жёстком матрасе.

— Госпожа, чем бы мне заняться? — проворковала она, стряхивая с себя одеяло.

Я скрестила руки на груди, прищурилась.

— Коридоры надо отдраить, — сказала я, внимательно наблюдая за её реакцией.

Едва ли лентяйка будет рваться в работу. Ну посмотрим…

Ульяна, к моему удивлению, даже глазом не моргнула.

— Конечно! Сейчас всё будет сиять, — заявила она бодро и тут же подхватила ведро, выбежав во двор к колодцу.

Я переглянулась с Алёшей, но он только пожал плечами.

Ульяна трудилась с завидным рвением: носила ведро за ведром, терла полы, вытирала стены, подметала, стряхивала паутину.

— Хм, — пробормотала я, проходя мимо неё на кухню.

Алёша мрачно прислонился к косяку.

— Странно, — заметила я. — Ты ведь говорил, что она лентяйка.

— Именно, — подтвердил он. — Она никогда так не работала.

Я посмотрела на Ульяну с лёгким сомнением.

— Может, изменилась?

— Может, хочет нам понравиться, — буркнул он, и в его голосе прозвучало куда больше взрослого скепсиса, чем мне бы хотелось слышать от ребёнка.

Я вздохнула. Время покажет. Лишние руки сейчас не помешают.

Оставив Ульяну возиться с коридорами, я занялась завтраком. Приготовила ячневую кашу, положила в каждую тарелку немного кислой капусты, сварила по яйцу. Начала резать лук.

Время от времени поглядывала в окно.

И всякий раз, замечая там Валентина, машинально замедляла движение ножа.

Он снова колол дрова. И снова без рубашки.

Мощные руки вздымались и опускались с каждым взмахом топора. Крепкие мышцы перекатывались под загорелой кожей, длинные волосы разметались на ветру, создавая великолепное зрелище.

Я так засмотрелась, что даже забыла, чем занималась.

Как ему не холодно?

— Мама, что там? — вдруг спросила Олечка, заглянув в окно снизу.

Я вздрогнула, покраснела и поспешно продолжила резать лук.

— Ничего особенного, — бросила я, чувствуя, как лицо предательски горит.

Вот так женщины и теряют свои мозги!

Я с раздражением принялась накладывать кашу по тарелкам, пытаясь выбросить из головы нелепые мысли.

Но тут из поместья во двор выскочила Ульяна.

Я посмотрела на неё и… замерла.

Она тоже застыла, глядя на Валентина так, будто увидела живого бога.

Я видела, как её губы неприлично приоткрылись от изумления. Она разглядывала его с восхищением. Я ещё не видела, чтобы кто-то так смотрел на мужчину.

Значит, они ещё не встречались…

И вот теперь встретились.

Я наблюдала, как она судорожно поправляет выбившиеся из косы пряди, одёргивает пальто, чуть вздёргивает плечи, выпрямляя осанку, а потом начинает совершенно по-иному двигаться к нему…

Походка теперь совсем другая — виляющая, бесстыдная.

Хочет понравиться!

Я почувствовала раздражение. Совершенно необъяснимое раздражение. Но тут же его утихомирила.

Какая мне разница?

Мне ни до одного, ни до другого дела нет…

Валентин прекратил рубить дрова, когда заметил Ульяну. Он обернулся, лениво провёл рукой по лбу, стряхивая пот, и чуть сощурился, рассматривая незнакомку.

А Ульяна тут же оживилась, подскочила ближе и, сияя улбкой до ушей, начала расспрашивать его о чём-то.

Я не слышала, о чём именно шла речь, но он отвечал непринуждённо. Раз, другой коротко кивнул, что-то ответил с прищуром. А потом даже ухмыльнулся.

Ухмыльнулся!

Я так громко рубанула ножом по разделочной доске, что сама вздрогнула.

Олечка взвизгнула, Алёша удивлённо на меня посмотрел.

Я моргнула, пытаясь унять раздражение, и поспешно вернулась к нарезке хлебной лепешки, сделав вид, что ничего странного не произошло.

Нет, так не пойдёт.

Мне это не нравится!

Нечего служанке крутить носом перед мужчиной!

Не дай Бог интрижку заведут, а тут дети!

Либо пусть ведёт себя прилично, либо убирается отсюда.

Решив, что поговорю с Ульяной позже, я успокоилась. Хотя собственная эмоциональность мне определённо не нравилась.

— Завтрак готов! — объявила я, привлекая внимание детей.

Каша, немного кислой капусты с луком, по варёному яйцу и кусок лепешки. Скромно, но сытно.

Ульяна прибежала в кухню через несколько минут, довольная и сияющая. Как только села за стол, я, никуда не торопясь, подлила себе травяного отвара и с самой невинной улыбкой заметила:

— Ты уж смотри, не слишком отвлекайся на соседа. Всё-таки мы тут не в гостях, а обустраиваем свой быт.

Ульяна, уже потянувшаяся к ложке, на секунду замерла.

Её улыбка сползла, губы недовольно поджались. Но через миг она снова расплылась в благодушной улыбке, будто ничего не произошло.

— А кто он, госпожа? Почему живёт здесь?

Я пожала плечами.

— По документам владеет половиной поместья.

Ульяна, поднеся ложку ко рту, вдруг остановилась, задумалась, а потом выпалила:

— Так это же получается… ваш сводный брат, госпожа!

Я замерла с чашкой в руках.

— Что?

— Разве вы не помните? — Ульяна подалась вперёд. — Вы сами рассказывали мне, что однажды ваш отец привёл мальчишку, которого усыновил.

Я перестала жевать.

— Усыновил?

— Да! Он был на пару лет вас младше. Правда, вы его видеть не желали.

Я молча уставилась на неё.

— Вы… ревновали батюшку, — продолжала Ульяна. — Потому что он всегда мечтал о сыне. Боялись, что теперь он будет меньше вас любить.

Мне вдруг стало не по себе.

— И что дальше?

— А дальше… дальше ваш батюшка увёз его куда-то, — она понизила голос. — Говорят, в соседнее княжество.

В голове звенела тишина.

Я перевела взгляд на детей.

Алёша смотрел на меня хмуро.

Олечка, кажется, ничего не понимала.

А я…

Я не знала, что чувствовать.

Валентин — сводный брат?

Надеюсь, хоть не по крови и действительно приёмный.

Почему-то именно мысль о его родстве испугала меня больше всего.

Но что было ещё более странным, так это то, откуда вообще Ульяна могла знать такие подробности? Она была всего лишь служанкой и работала у Анастасии Семёновны всего полгода, со слов Алёши. Каким образом за этот срок она узнала о личных переживаниях хозяйки? Она настолько ей доверяла?

Я посмотрела на неё в упор.

— Как ты об этом узнала?

Та смутилась.

— Ну, вы ведь сами рассказывали…

— Когда?

— Ну… когда вы выпивали…

Меня приморозило к стулу.

— Что?

— Да, — пробормотала Ульяна. — Когда немного принимали… так сказать, всегда начинали делиться переживаниями.

У меня отвисла челюсть.

Я резко покосилась на Алёшу.

Он молча, но раздражённо ел кашу, делая вид, что ничего не слышит.

Анастасия Семёновна… выпивала? И как часто?

Признаваться Ульяне в «потере памяти» я не собиралась. Потом у Алёши всё узнаю.

Но чем дальше в лес, тем больше дров…

* * *

Алёша сидел на кровати, поджав под себя ноги, и хмуро рассматривал свои руки.

Я села рядом, стараясь говорить как можно мягче.

— Алёшенька, скажи… То, что сказала Ульяна… Это правда?

Мальчик не сразу ответил. Его плечи слегка дрогнули, будто он ожидал этого вопроса, но всё равно не знал, как ответить.

Наконец, он поднял на меня взгляд.

— Ты часто плакала, мама, — тихо сказал он. — И иногда приходила странной.

Я сжала пальцы на юбке.

— Странной?

— Ну… как будто не совсем собой, — Алёша снова отвёл глаза. — Бледная, молчаливая, а иногда наоборот — очень весёлая, но… не настоящая.

Я чувствовала, как внутри всё неприятно холодеет.

— Это случалось… часто?

— Нет, — он покачал головой. — Только когда приезжал дядя Захар.

Я напряглась.

Захар.

Этот гадкий Захар.

Я уже знала, что Алёша его не любит. От него явно исходила опасность.

Но теперь это приобретало какой-то… иной оттенок.

— Однажды я подслушал ваш разговор… — заговорил вновь Алеша и напрягся. — Он сказал тебе… что ты должна быть благодарна ему.

Я поморщилась.

— За что?

Алёша покачал головой.

— Ты не ответила. Только отвернулась.

Я медленно перевела дыхание.

То, что Анастасия Семёновна не была алкоголичкой, стало очевидно. И слава Богу! Скорее всего, она заглушала боль. Или же… её опаивали.

Но при чём здесь этот Захар?

И за что она должна была быть ему благодарна?

Чем больше я пыталась разобраться, тем больше вопросов возникало.

Надо выяснить.

И чем скорее, тем лучше.