Глава 22. Разрушение преград…

Девочка зашевелилась, тихонько застонала. Валентин тут же склонился над ней, осторожно убирая со лба прилипшие пряди. Я видела, как его пальцы дрожали, хотя в целом он выглядел собранным.

— Наташенька, — тихо позвал он.

Глаза ребёнка дрогнули, затем раскрылись. Большие, тёмные, они метнулись из стороны в сторону, пока, наконец, не сфокусировались на лице Валентина.

— Дядя… — прошептала девочка, и её губы задрожали.

Валентин шумно выдохнул, крепко прижал её к себе, бережно, будто боялся, что она растает.

— Тише, малышка, ты в безопасности. Всё хорошо, я здесь.

Олечка, которая до этого молча прижималась ко мне, вдруг зябко поёжилась и шмыгнула носом.

— Мамочка, — жалобно позвала она, заглядывая мне в лицо.

Я тут же накрыла её плечи рукой, притянула ближе. Олечка крепко ухватилась за меня, уткнулась носом в грудь, будто сама нуждалась в тепле и защите.

Я сглотнула, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.

Вдруг мои собственные обиды, страхи и даже обострённое чувство гордости показались мелкими и ничтожными. Есть вещи поважнее. Детям нужно тепло. Забота. Любовь. А не вечные войны взрослых, в которых они не должны страдать.

— Госпожа, вот, — Ульяна протянула кружку с мёдовой водой, и Валентин тут же помог Наташе сделать несколько глотков.

Девочка дышала шумно, прерывисто, но теперь не плакала, только вцепилась маленькими пальчиками в рукав Валентина, будто боялась, что он исчезнет.

— Валентин… — тихо произнесла я.

Он поднял на меня взгляд. Тяжёлый, усталый, полный тревоги.

— Ты спрашивала, что с моей сестрой… — глухо произнёс он.

Я насторожилась.

— Она… умерла, — Валентин сжал губы в тонкую линию.

Я вздрогнула.

Наташенька снова всхлипнула, прижимаясь ближе к нему.

— Это случилось недавно?

Он медленно кивнул.

— Да. Я недавно узнал, что она больна, но не думал, что…

Он замолчал.

Я отвела взгляд, боясь, что он заметит в моих глазах неожиданно выступившие слезы.

— Мне жаль… — тихо произнесла я.

Он не ответил, только снова наклонился к девочке и поправил на ней одеяло.

Я вдруг почувствовала, что нам не стоит им мешать.

— Мы оставим вас, — сказала я и, обняв Олечку за плечи, направилась к выходу.

Ульяна тоже поспешно исчезла.

* * *

Позже, когда уже стемнело, я всё-таки набралась наглости и отправилась в половину поместья Валентина.

Он сидел в кресле, задумчиво склонив голову.

Я запоздало постучала в уже открытую дверь, но он даже не поднял взгляда.

— Ну, вы сегодня хотя бы не моетесь, как это обычно бывает… — пошутила я, стараясь разрядить атмосферу.

Шутка вышла глупой, и я почувствовала, как щёки предательски заливает краска.

Но Валентин даже не усмехнулся. Просто молча посмотрел на меня.

Я вздохнула и подошла ближе, затем набралась смелости и присела напротив него.

— Расскажите… что случилось?

Он долго молчал, но всё же ответил усталым голосом:

— Вам действительно интересно?

— Конечно, — кивнула я. — Мы ведь… — я замялась, подбирая слова, — уже не чужие друг другу люди. Живем под одной крышей…

Он пристально смотрел на меня, будто изучал.

— Такое чувство, что вас подменили, — бросил он с легкой, но какой-то горькой насмешкой. — Может, я имею дело с точной копией Анастасии Семеновны, а она уже давно отошла в мир иной?

Если он хотел пошутить, то у него не вышло. Кажется, я побледнела, дыхание перехватило. Боже, хоть бы своей реакцией не выдать, что это абсолютная правда…

Но выражение моего лица, видимо, смутило мужчину.

Валентин нахмурился.

— И всё же… что с вами, Анастасия? — его голос прозвучал слишком тихо, но в нём слышалось напряжение. — Неужели страдания и трудности сделали ваше сердце мягким?

Я сглотнула, чувствуя, что стою на грани какой-то пропасти.

Как же осторожно нужно выбирать слова…

Я лихорадочно думала. Так дальше продолжаться не может. Он постоянно видит во мне Анастасию Семёновну, а я — не она. Его предвзятость сильнее моей. Возможно… нужно попытаться разрушить отчуждение между нами. Раз уж мы в одной лодке и вынуждены взаимодействовать. Необходимо находить точки соприкосновения.

Но для этого придётся… выложить ту же теорию, что и прежде.

— Я должна сказать вам… — начала я осторожно, опуская глаза. Пальцы нервно сжались в кулак. Лгать не люблю, хотя это и не совсем ложь, но всё же… — Я потеряла память.

Валентин резко поднял голову.

— Не помню ничего из своей жизни до тех пор, как мы с детьми не оказались изгнанными посреди поля, — продолжила я, ощущая, как бешено колотится сердце. — Я упала, поэтому…

Я замолчала, ощущая, как внутри всё сжимается от беспокойства. Надеюсь, он поверит. Хотя мне самой это кажется дикой фальшью.

— В общем, наверное, перемены во мне видятся вам из-за этого. Я не помню своей жизни до этого поместья…

Подняла на него глаза.

Валентин смотрел на меня в полном ошеломлении. Его взгляд, обычно тяжёлый и оценивающий, теперь был почти растерянным. Он внимательно изучал моё лицо, словно надеялся найти там объяснение тому, что только что услышал.

Наконец он выдохнул и медленно произнёс:

— Ты больна? Человек не может потерять память просто так. Может… тебя избили?

Он сжал кулаки.

Его голос был напряжённым, полным скрытой ярости, как будто он готов был в любую секунду пойти и покарать виновных.

Он всегда переходил на «ты», когда волновался. А потом снова становился отстранённым, обращаясь официально.

Но сейчас это «ты» почему-то согрело меня.

Я увидела в этом его неравнодушие, и мне стало приятно, что ему не всё равно.

Впрочем… он привязан к Анастасии Семёновне, а не ко мне, поэтому радоваться нечему на самом деле.

Я немного смутилась, но старалась сохранять спокойствие.

— Нет, меня никто не бил… — ответила я, тщательно подбирая слова. — Может, это от шока. Или от стресса.

Валентин продолжал смотреть на меня так, словно пытался заглянуть в самую глубину души.

— Ты точно не врёшь?

— А смысл? — пожала я плечами. — Мне бы хотелось вспомнить, но у меня не получается.

Он какое-то время молчал, затем сжал челюсти и мрачно произнёс:

— Это многое объясняет…

Я слабо улыбнулась, хотя внутри чувствовала, как от напряжения дрожат пальцы.

— Ты… прости, что я говорил грубые вещи, — вдруг выдавил Валентин, почесав затылок. — Просто, понимаешь… ты действительно изменилась. И это… сбивает с толку.

— Я понимаю.

И правда, я прекрасно понимала. У него перед глазами — одна женщина, а перед ним совсем другая.

Но лучше пусть думает, что я изменилась из-за потери памяти, чем начнёт копаться глубже.

Валентин вдруг усмехнулся.

— Так что, выходит, я тебе теперь не враг?

— Никогда таковым тебя и не считала, — честно ответила я.

Он скептически приподнял бровь, но ничего не сказал.

Какое-то время мы просто молчали. Я смотрела на пляшущие в камине языки пламени, Валентин изучал свои руки.

Наконец я набралась смелости и тихо спросила:

— Скажи… а какой я была?

Он поднял на меня внимательный взгляд.

— До этого?

— Да.

Валентин опустил голову, выдохнул и проговорил с какой-то странной усталостью:

— Холодной. Неприступной. Властной. Иногда жестокой. Но в то же время… несчастной.

Я удивилась.

— Несчастной?

— Да, — подтвердил он. — По-своему, ты тоже была пленницей.

Я не ожидала таких слов.

— Пленницей чего?

Он посмотрел прямо в глаза.

— Собственных амбиций. Своих страхов. Чужих ожиданий.

От этих слов что-то странно сжалось внутри.

— Значит… потеря памяти к лучшему… — я не спрашивала, а утверждала, но он все равно ответил:

— Возможно.

Валентин слегка качнул головой, затем вдруг усмехнулся.

— Хотя, знаешь… есть кое-что, что ты не потеряла.

— И что же?

— Упрямство.

Я фыркнула.

— Это врождённое.

Валентин снова улыбнулся, но на этот раз искренне, без горечи и усталости.

И вдруг я почувствовала… что между нами и правда исчезает отчуждение.

И это почему-то было очень приятно.

Безумно приятно…