Глава 38. Ужасная правда прошлого…
Няня посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, словно колебалась, стоит ли говорить самое главное. Потом шумно выдохнула и заговорила тише, будто боялась, что кто-то подслушает.
— Госпожа моя… вы действительно ненавидели Валентина, — её голос стал совсем глухим. — Не только лишила его дома, но и…
Она замялась, потом продолжила, понизив голос до шёпота:
— Однажды посадили его в темницу.
Я вздрогнула, глядя на неё во все глаза.
— В темницу?
— Не просто в темницу, — няня судорожно сжала свои натруженные пальцы. — Его избили плетьми до полусмерти. Если бы не его друг-законник, он бы не выбрался.
Я не могла дышать.
— За что? — едва слышно спросила я.
Няня вздохнула с каким-то странным выражением на лице — смесью сожаления и… неприязни.
— Ах, госпожа моя… Если бы вы знали, какой зловредный был этот человек! Коварный, хитрый, с вечной улыбочкой, которой вас так и подначивал. Впрочем, всё началось даже не с него… а с вашего батюшки.
Я слушала этот ужас молча, сердце глухо билось в груди.
— Вы любили своего отца. Да что там — боготворили! Он был для вас всем: и солнцем, и небом, и смыслом жизни. А он, батюшка ваш… — няня покачала головой, — он был человеком добрым, но холодным. Со всеми ровен, со всеми одинаков.
Она вздохнула, словно злясь на старые воспоминания.
— А вот к Валентину… к нему он относился по-другому. Взял в дом сироту, неведомо чей род, пустил под свою крышу, да ещё и воспитывал как родного сына! Это, конечно, вас обижало, потому что Валька всю любовь батюшки вашего забирал себе. Неужели не видел, каков он? Хитрый, наглый, льстивый. Всюду рядом, всюду с вашим батюшкой! Весь дом его терпеть не мог, только он в его сторону и смотрел.
Я почувствовала, как холод проникает мне под кожу.
— А вас, госпожа моя… отец держал подальше. Не удивлюсь, если Валентин и настраивал господина против вас. Вы росли, замечали всё это — и начинали ненавидеть этого поганца…
— Ненавидеть… — эхом повторила я.
— Да, госпожа моя, — кивнула няня. — Вы называли его жалким сиротой, презирали за то, что он жил в вашем доме. Но на самом деле… — она посмотрела на меня пристально. — На самом деле вы завидовали.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Завидовала?
— Вы не могли понять, почему он, приёмыш, заслужил то, чего были лишены вы, родная дочь, — тихо сказала няня. — А потом случилось нечто, что запустило настоящую войну между вами…
Я сглотнула.
— Что?
— Когда вам было пятнадцать, а ему чуть больше, ваш батюшка пообещал ему имя. — Голос няни наполнился горечью. — Собирался дать ему свою фамилию. Официально признать сыном.
Она покачала головой.
— Вы пришли в ярость.
Я сидела молча, не в силах даже пошевелиться.
— Тогда вы поклялись, что выживете его из дома, чего бы вам это ни стоило.
— И что я сделала? — выдохнула я.
Няня тяжело вздохнула.
— Много чего, — женщина опустила глаза. — Не буду и вспоминать, но постарались вы на славу. Всё сделали для того, чтобы выпроводить этого наглеца из вашей семьи…
Она поджала губы.
— Но он… терпел. Всё терпел, молчал. Губы кусал, но не сдавался. А ваш батюшка, как ни странно, всё равно был к нему благосклонен.
Она покачала головой.
— И тогда вы решили уничтожить его. Совсем. И правильно решили, я считаю!
Моё дыхание перехватило.
— Как?
— Вы подстроили обвинение. — Голос няни стал глухим, тяжёлым. — Обвинили его в воровстве!
Я судорожно вцепилась в подол своего платья. Женщина говорила это так просто, будто не рассказывала о диком преступлении.
— А он, выходит, не крал? — прошептала я, сама не зная, откуда во мне вообще остались силы шевелить языком.
— Похоже, что нет…! — скривилась няня. — Но вы… вы подделали бумаги. Всё было сделано так, что любой бы поверил, что он обворовал вашего отца.
Я прикрыла рот рукой, чтобы не застонать.
— Ох, госпожа моя, что тогда было! — продолжала няня. — Ваш батюшка в гневе велел его арестовать. Бросить в темницу. Высечь, чтобы признался. Правда, потом ужасно раскаивался, прощения просил…
Горло перехватило.
— И он… Валентин признался?
Няня покачала головой.
— Нет. Упирался до последнего и готов был костьми лечь, но не признать вину. Он лежал там, истекая кровью, но не сказал ни слова. Упрямство у него было невероятное…
Я закрыла глаза, но слеза скатилась по щеке.
— А потом… его спасли?
— Да. Его друг. Законник. Он нашёл доказательства, что всё это ложь. Он спас его, но… — няня покачала головой. — Но к тому времени ваш батюшка умер.
Я ахнула.
— Отец умер?
— Да. — Глаза няни наполнились слезами. — В ту самую ночь, когда Валентин сбежал из темницы.
Я чувствовала, как внутри всё сжимается.
— Валентин ушёл, — продолжала няня. — Он исчез. Больше не появлялся здесь. А вы… вы праздновали.
— Нет… — прошептала я, прикрывая лицо руками.
— Да. Вы выиграли свою войну, госпожа моя. Но, Боже мой, какой ценой… За батюшкой, конечно, горевали, но… чему быть, гото не миновать. Все мы смертны…
Я молчала, чувствуя, как ледяная рука ужаса сжимает моё сердце.
— Я… я попала в тело чудовища, — прошептала одними губами, и женщина меня не услышала.
Няня погрузилась в тяжелые воспоминания и перестала говорить…
* * *
Я не помню, когда женщина ушла. Не заметила, как за ней закрылась дверь, как её шаги растворились в гулкой тишине дома. Всё, что осталось, — это её слова, застрявшие в голове, словно занозы, от которых не избавиться.
Я сидела на кровати, вцепившись пальцами в простыню, и меня трясло.
Темница. Плеть. Кровь. Боль.
Валентин!
Я видела его — перед глазами вставал его взгляд. Холодный, жёсткий, полный презрения, когда мы встретились впервые. Тогда я не понимала, откуда в нём столько отстранённости, отчуждения. Теперь знала.
Он не просто так не доверял мне. Он презирал меня. Считал меня чудовищем.
Я зажмурилась, но перед глазами всё равно вспыхнули воспоминания.
Валентин, стоящий у двери, скрестив руки на груди, изучающий меня с лёгкой насмешкой и диким напряжением.
Валентин, который ухмыляется, когда я злюсь, и в глазах его — жесткая тьма.
Валентин, говорящий что-то колкое, но при этом… заботливо поправляющий плед на детях, укрывая их в холодную ночь.
Я судорожно вздохнула.
Боже, что он за человек!
Он ненавидел меня. Должен был ненавидеть!
Но он полюбил.
Меня.
Своего лютого врага!!!
Как он только смог?..
Я застонала, закрыв ладонями лицо.
Слёзы потекли по щекам, горячие, жгучие. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть наполняют ночь безмолвной скорбью.
Я чувствовала боль моего возлюбленного. Теперь она была такой реальной, осязаемой, словно перешла и в моё сердце, разрывая его изнутри.
Он столько лет жил с этим грузом. С предательством. С болью оттого, что кто-то его так яростно ненавидит. С унижением, с позором, со шрамами на спине, которые, наверное, болели каждую ночь.
И всё-таки…
Он не сломался.
Не ожесточился.
Не мстил.
Я всхлипнула, кутаясь в одеяло, но холода это не прогнало.
Я ведь тоже относилась к нему плохо. Да, не так, как та, прежняя. Но всё равно…
Я колола его словами, отталкивала, грубила. Даже тогда, когда он заботился. Даже тогда, когда он защищал.
Почему я не видела этого раньше? Почему не поняла?
Его любовь ко мне — это ведь не просто любовь.
Это прощение.
Настоящее, безоговорочное.
Он простил.
Женщину, что уничтожила его жизнь.
Простил и полюбил.
Боже, Валентин…
Меня сдавило изнутри. Страстное желание обнять его, почувствовать, что он рядом, сжало сердце тисками.
Я хотела прошептать ему: «Ты самый лучший. Прости. Мне так жаль…»
Я не была Анастасией Семёновной, но всё равно чувствовала вину.
Я ведь тоже не была добра к нему.
И мне хотелось… О, как мне хотелось исправить всё это!!!
Сделать его счастливым.
Дать ему то, чего он был лишён столько лет.
Судорожно вдохнув, я подняла глаза к потолку, потом перевела взгляд в окно, к тёмному небу за окном, где серебрилась луна.
— Боже, верни его, — прошептала я в темноту. — После всего, что он натерпелся… после всего, что вынес… Он должен быть счастливым!
Мои руки сжались в кулаки.
— Я хочу сделать его счастливым, — голос дрогнул.
Лишь эхо отразило мою молитву.
Я закрыла глаза.
Долго не могла уснуть, ворочаясь, глотая рыдания, но в конце концов усталость взяла своё.
И уже засыпая, я знала: с этого дня всё изменится.
Навсегда.