Глава 2

Даже не знала, что в один миг можно испытывать столько боли.

Я стояла на балконе, скрытая тенью, и смотрела на громкое пиршество внизу: грохот кружек, ржущий хохот, жирный запах жареного мяса. Обитатели замка, которые при виде меня застывали, будто учуяв тухлятину, теперь кишели жизнью. Тот самый дворовый, который не желал ремонтировать сушильную, выводил похабную балладу, и все хлопали ему в такт. А Лэра заливалась хохотом и грозилась пойти в пляс, отчего ее стали отговаривать, боясь, как бы она не проломила пол.

А Айстанэр… Что ж…

Некоторое время он провел за столом. Я видела, как он кормил ее виноградом — виноградом, который я с таким трудом вырастила в своей теплице. Айстанэр держал сладкую ягоду у ее губ, пока она не прикусывала его пальцы смехом.

По обрывкам разговоров — которые я не хотела слышать — я узнала, что она магичка, выпускница Столичной академии. И она спасла Айстанэра.

Неужели этого было достаточно, чтобы вызвать в нем такую… нежность?

То что творилось внутри меня невозможно было описать никакими словами. Словно все драгоценное, хрупкое, божественное кто-то вдруг схватил и стал уничтожать, очернять, крупица за крупицей. Не все разом. Нет. Это было бы слишком милостиво. Постепенно, слой за слоем. Будто заживо сдирая кожу.

Вскоре они поднялись.

Айстанэр подхватил ее на руки, будто они были молодоженами, и вышел через дверь, которая вела только в одно место в замке — в его покои. Он улыбался ей. Она — ему. Вслед им звучали улюлюканья и похабные шутки.

Я чувствовала подступающую тошноту.

Значит, брачная ночь должна была выглядеть так?

Прошло уже пять лет, но я до сих пор помнила, как после брачных клятв меня молча в траурном молчании, будто сопровождая на погребальный костер, отвели в спальню и велели раздеться до нижней рубашки.

Помню, грубые прикосновения лекаря и жгучее чувство стыда, когда меня заставили лечь на кушетку и позволить проверить, «цела ли печать». Затем… Затем я просидела несколько часов в пустой комнате, с колотящимся от волнения и страха сердцем. Живот сводило от голода — это я запомнила лучше всего.

А потом… В полночь дверь с грохотом отворилась, впустив волну холода, перегара и его фигуру, заслоняющую факелы в коридоре.

Айстанэр был настолько пьян, что не мог твердо идти. Его пошатывало. Неуклюже он стащил с себя одежду, бормоча: «Лучше покончить с этим раз и навсегда».

Эти слова будто клеймом выжгли в моей памяти.

Покончить с этим. Раз и навсегда.

Дальше воспоминания были смутными. Я помнила боль, и как после всего он уснул, навалившись на меня всем телом.

Было тяжело. Каждая мышца ныла от его грубости.

Но я… Я лишь обхватила его руками и зарыдала.

Я оплакивала себя, свою юность, первую ночь, которая не оправдала надежды и была совсем не такой, как рассказывала матушка. И я оплакивала себя будущую — ту, которой предстоит вытерпеть еще немало унижений, прежде чем мой суженый примет меня.

«В следующий раз, — пообещала я себя тогда. — Он будет изнывать от желания обладать мной».

Крики в столовой стали настолько громкими, что вырвали меня из плена мрачных воспоминаний.

Я оттолкнулась от парапета балкона и медленно побрела в свою комнату.

Даже тогда я чувствовала себя лучше. Тогда он надругался над моим телом, и я могла это стерпеть. Но сегодня… Сегодня он надругался над душой.

И как справится с этим? Высшие, как же мне это ему простить?

Чувствуя слабость во всем теле, я затворила за собой дверь. Но уединение не принесло облегчения. Я рухнула на колени, прижалась лбом к полу и закрыла глаза.

«Молю, — шептала я, сглатывая слезы. — Дайте наставления. Я слабая. Смиренно молю Высших направить меня на истинный путь. Дайте сил вытерпеть все ниспосланные мне испытания».

Жмурясь и отгоняя подступающее отчаяние, я воскрешала в памяти лицо матери.

«Он твое будущее, Раакель. Повелитель Севера. Тебе будет непросто. Ты обещана ему Высшими, ты его единственная суженая. Но ты дитя нашего рода, а не демоница. Ты никогда не получишь метки. Тебе придется доказать ему, что именно ты его судьба. И когда он примет тебя, ты навечно обретешь счастье»

Я верила в это. Так долго верила, но сегодня…

Кажется, что-то во мне дало трещину.

***

Едва я отворила дверь кухни, как меня накрыла волна звуков: глухой металлический удар котелка о чугунную плиту, яростное шипение сала, брошенного на огромную сковороду, нетерпеливое булькание варящейся в чане похлебки.

Меня затошнило от запахов. А не утихающая с самого утра головная боль клыками вгрызлась в виски.

Стоило обитателям кухни, до этого мирно переговаривающимся меж собой, заметить меня, как лица их словно застыли восковой маской. Некоторые ограничились кивками, но большинство — безразлично отвернулись, возвращаясь к своим делам. Будто меня и вовсе не существовало.

Так было всегда. Это утро не было особенным. Но почему-то именно сегодня такое пренебрежение обожгло грудь чем-то темным и вязким.

Управляющий замка — Годрик, сидел за большим столом вместе с другими слугами, жадно поедая кашу и иногда морщась, когда слышал особенно громкий звук. Вчера еще при мне он выпил едва ли не целую бочку эля, и сейчас, вероятно, мучился похмельем.

Первым порывом было предложить мой отвар от головной боли и облегчения симптомов, но я сдержалась и подошла к нему вплотную, так чтобы он не смог меня проигнорировать.

— Годрик.

Он дернул головой, не повернувшись.

— Эйра, — пробурчал он с набитым ртом.

Темная волна набегающая на ребра с каждым мигом пребывания на кухне, вздыбилась и разбилась, оставив после себя едкое чувство раздражения.

— Всех магов и воинов удалось обеспечить кровом?

Он кивнул, запивая кашу травяным сбором.

— Направьте горничных в покои капитанов сразу же, как они спустятся на завтрак. Нельзя допустить, чтобы они посчитали север грязным.

Очередной кивок.

— Поступали ли жалобы от местных на рыцарей? Пьяные дебоши, недоимки в тавернах?

Здесь Годрик замялся. Наконец, прожевал еду, сглотнул и повернулся ко мне.

— В таверне рыцари разбили несколько кувшинов и ушли, не заплатив. Хозяин приходил с жалобой. Я… распорядился возместить ущерб из замковой казны. Эйру Ванрейсу сообщать не буду.

Я поджала губы, чувствуя, как эта «тёмная волна» внутри застывает, кристаллизуется в нечто острое и твёрдое.

— Рыцари — лицо Империи. Если они будут угнетать народ, то что простой люд будет думать о своих защитниках? Такое поведение недопустимо.

Я видела, как подёргивается его щека. Не от страха. От раздражения, что ему указывают на промах. Особенно — я.

— Сообщи эйру, и пусть он примет решение о наказании.

— Вы не северянка, эйра, — отчеканил он и снова отхлебнул отвар. — Северяне не скупые жмоты, как эти жалкие выскочки с юга. Если воякам после битв хочется устроить дебош, мы возместим весь ущерб.

Годрик словно отвесил мне оплеуху. Его слова повисли в воздухе, тяжелея и заполняя пространство между нами.

Вы — чужая. Ваши понятия о порядке — чужие. Вы не имеете морального права судить наши обычаи.

Голова раскалывалась, но боль стала острой, ясной, как наконечник стрелы.

— Ты прав, Годрик, — сказала я так тихо, что ему пришлось податься вперёд. — Я не северянка. Я — эйра Ванрейс. Жена повелителя Севера. И моя обязанность — думать не о том, что хочется воякам после битв. А о том, что нужно Северу. Сообщи эйру, или я передам отчет его капитанам.

Тишина, что воцарилась после моих слов, была иной. Она была плотной, наэлектризованной, как воздух перед ударом молнии. Даже бульканье котлов казалось теперь приглушённым, будто кухня затаила дыхание.

Годрик не отвечал. Его пальцы, обхватившие глиняную кружку, побелели в суставах.

— Как прикажите. Эйра.

Я кивнула и отошла к кухарке. Та встретила меня насторожено-пренебрежительным взглядом.

— Вы подготовили провизию, чтобы отправить ее рыцарем в город?

Она поджала губы.

— С чего нам их кормить? Запасов и так немного.

Снова и снова. Это раздражающее до воя чувство. Словно я билась башкой о каменную стену. Долбилась в нее, каждый раз ожидая, что смогу ее проломить.

На миг я засомневалась, стоит ли открывать рот. Боялась, что из меня вырвется чистейший вопль. Но я не могла позволить себе потерять лицо перед ними.

Нет. Ни за что.

Впившись в ладони ногтями, я сглотнула жесткий ком и проговорила:

— Перед приездом гарнизона генерала мы провели учет всей провизии. Даже с учетом заморозков и задержки зимы, наши погреба более, чем к этому готовы. По обычаям Севера мы должны обеспечить воинов едой и кровом. Или… — я слегка обернулась, кинув острый взгляд на Годрика, — северяне не так великодушны, как говорил управляющий?

Клянусь, я слышала как его зубы заскрипели. Его скула, покрытая сеткой лопнувших капилляров, дернулась. Вены на висках набухли, пульсируя в такт этому скрежету.

— Марго... — Годрик сделал паузу, будто каждое слово приходилось выдирать клещами. — Подготовь. Провизию.

Глаза кухарки пугливо забегали. И она поспешно закивала, подбородок её задрожал.

Годрик даже не успел перевести дух, а мой голос снова прозвучал как щелчок бича:

— Чем вы собираетесь кормить эйра?

Марта вздрогнула, как от удара. Её взгляд метнулся от моего лица к багровой шее Годрика и обратно.

— Мясом... похлёбкой и кашей, — прозвучало угрюмо, но уже без дерзости

Похлебкой и кашей?

Откуда-то из глубин поднимался странный полубезумный бурлящий смех, но я сдержала его, почти трясясь от ярости.

— Эйр вернулся в замок с победой после длительного отсутствия, а ты хочешь кормить его кашей?

Марта оторопела. Её обидное упрямство разбилось о простую, очевидную реальность, которую она в своей злобе проигнорировала.

— Я… Мясо же будет! — выпалила она, защищаясь.

— Мясо и каша — это паёк рядового в походе! — голос мой сорвался на полтона выше, разрезая кухонный гул, как нож масло. — Эйр Ванрейс — победитель Пучины, герой, которого чествовал сам Император! Он вернулся в свой дом! Ты хочешь встретить его тюремной баландой?!

Я сделала шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула. Но я смотрела не на неё. Я обвела взглядом кухню — котлы, припасы, лица.

— В леднике есть оленина, которую я велела заготовить месяц назад для его возвращения. Есть сушёные грибы и ягоды. Есть мёд и орехи. Есть белая мука для пирогов, а не грубый помол для вашей солдатской похлёбки!

Каждое слово било, как молоток, вколачивая в их сознание простую мысль: вы не просто ко мне неуважительны. Вы — позорите его.

Скрипнул стул. Годрик поднялся, весь красный от унижения.

— Что-то еще. Эйра? — процедил он.

В глазах его читалось: «Убирайся прочь. Не посягай на мою власть».

Я почти рассмеялась. Это был смех полной безысходности и неверия.

Северяне суровы, но в гостеприимстве им нет равных? Если бы я не вмешивалась, этот миф просуществовал бы недолго. А эти… Эти… Я не просила от них благодарности, но враждебность? Чем я это заслужила?

Я думала, что у меня безграничный запас терпения. Но это был мой предел на сегодня.

Развернувшись, я покинула кухню быстрым шагом.

Нужно было не вмешиваться. Пусть генерал не узнал бы про расхлябанное поведение собственных рыцарей, пусть бы они голодали в городе или грабили горожан, не получив еды из замка, пусть Айстанэр давился бы пресной похлебкой. Лети оно все в Пучину, как же мне все надоело!

Долго, очень долго я ходила по краю, дремлющего вулкана, и теперь чувствовала, как землю под ногами трясет, словно она готовится к извержению.

Подобрав юбки, я спешно взбежала по ступенькам, отчаянно желая оказаться в своей теплице. Единственное место, которое могло бы принести мне короткий покой, которое хотя бы ненадолго восстановило мое равновесие.

Но… Вулкану суждено было рвануть.

Зал огласился визгливым криком: «Воровка! Держи ее!».

Воровка?

Я едва успела оглянуться, как вдруг почувствовала, что меня грубо хватают под руки.

Все внутри меня не просто застыло — схлопнулось, как воздух перед ударом грома, а затем рванулось наружу бешеным, оглушительным гулом в ушах.

Воровка?

Слово было настолько нелепым, настолько чудовищно неверным, что мой разум на секунду отказался его воспринимать.

Но грубые руки, впивающиеся в мои плечи, стальные пальцы, почти ломающие кости, — они были очень реальны. Они поднимали меня, мои ноги беспомошно заскользили по ступеням, юбки спутались. Запах пота, металла и кожи — чужой, мужской, агрессивный — ударил в ноздри.

— Немедленно отпустите! — мой голос прозвучал не как приказ, а как хриплый, животный рык. Но он утонул в гвалте вокруг. Никто не слушал. Они тащили меня, как мешок с мукой. Мой взгляд метнулся вниз, на кухню. Я увидела бледное, испуганное лицо Марты и… злорадную ухмылку Годрика.

Нет.

Нет, это точно проходило не со мной.

Я затрясла головой, словно после этого мираж перед глазами должен был развеяться. Но действительность не отступала. Меня грубо толкнули вперед, и я рухнула, больно ударившись коленями о камни пролета между лестницами.

Растерянная, униженная, кипящая от злости, я подняла голову и встретила взгляд раскосых зеленых глаз.

Это она. Девка Айстанэра.

Она смотрела на меня, как на ничтожное насекомое и ухмылялась.

Какая-то девка.

Внутри заштормило, темные ядовитые волны с каждой секундой бились все больнее и бешенее. Что-то в груди затрещало.

Уничтожу. Я уничтожу ее.

Стиснув зубы, я попыталась подняться, но неведомая сила придавила меня назад к полу.

Магичка хмыкнула, легко удерживая меж пальцев воздушную печать.

— Кто разрешал тебе подниматься, воровка?

Что-то внутри крушилось с оглушающим грохотом.

Твари. Эти бесполезные жалкие твари. Они просто стояли и смотрели. Позволяли меня унижать этой чужачке. Будто так и должно быть.

Из моей груди вырвался глухой, гортанный, бессловесный рёв абсолютной, чистой ярости и беспомощности. Ярости, которая не нуждалась более в сдерживании, в масках, в «лице».

— Как. Ты. Смеешь? — прорычала я, пронзая ее взглядом.

На краткий миг — лишь на мгновение — ее лицо изменилось в отголоске страха, но затем снова заплыло торжеством.

— Признавайся. Где оно?

Я пыталась дернуться, подняться, пошевелиться, но магическая печать удерживала беспощадно крепко и унизительно. Я словно попала в кошмарный липкий сон, из которого не могла выбраться.

И посреди этого ужаса вдруг прозвучало: «Что здесь происходит?».

Голос был как лезвие, рассекающее душный, пропитанный насилием воздух. Чистый, холодный, лишённый эмоций. И для меня он стал спасительным канатом, последним клочком твердой земли в обрушившемся мире.

Все замерло. Давление магической печати дрогнуло и ослабло, и я тот час же повернула голову. Мои глаза, застланные слезами ярости и унижения, нашли его.

Надежда. Она вспыхнула во мне отчаянной и болезненной молнией, от которой свело сердце. Он остановит это. Должен остановить.

— Мой господин, — голос магички, еще секунду назад визгливый и торжествующий, стал подобен меду. Она опустилась в почтительном, но не слишком глубоком поклоне. — Мы поймали воришку.

— Я ничего не крала! — выкрикнула я с хрипом, уже не в силах контролировать себя. — Где доказательства?!

Айстанэр сощурил черные глаза.

— Какие нужны доказательства, кроме ее слова? Она украла, Леатрис?

У меня зашумело в ушах, а сердце грохнулось к ногам.

Что?..

— Украла, — сладостно, с готовностью подтвердила мерзавка свою чудовищную клевету. — Ожерелье, которое ты… вы… подарили мне. Ну, то… Помните? С черным жемчугом.

Ожерелье? Которое... Он… Подарил ей?

В ушах зазвенела ледяная тишина. Я, не веря собственному слуху, медленно повернулась к магичке.

Мое ожерелье? Которое мама с такой любовью подбирала мне в приданое?

Мир вокруг потерял и цвет, и звук. Я видела лишь её самодовольную, ядовитую улыбку, видела тонкие пальцы, с небрежной нежностью касающиеся ключиц, будто она чувствовала там вожделенную тяжесть черного жемчуга.

С нечеловеческим усилием я перевела взгляд на Айстанэра. Сердце билось так, что вот-вот разорвет грудь. Губы предательски дрожали, но голос, к моему собственному ужасу и изумлению, прозвучал тихо, звеняще-чётко:

— Это ожерелье моей матери. Последнее, что она оставила мне перед смертью. Даже если бы… если бы я взяла его обратно, это не было бы воровством. Это было бы справедливостью.

А он… Айстанэр… Мой муж… Мой суженый… Лишь усмехнулся. Уголок его губ приподнялся в холодной, жестокой гримасе, от которой кровь застыла в жилах.

— И что? Сейчас же верни украденное.

Земля ушла из-под ног. Мир закачался, задрожал в глазах. Или это я вся дрожала?

— Да как ты смеешь?!

Он прищурил глаза, в его взгляде мелькнуло лишь легкое раздражение, будто от назойливой мухи.

— Обыскать её.

Обыскать?! Меня?! Здесь, на глазах у всей челяди? На глазах у этой… этой потаскухи?!

Такого позора я допустить не могла.

Стража рванула ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, но оступилась. Короткий вскрик сорвался с губ, мир опрокинулся, завертелся — и я кубарем, с глухими ударами о холодный камень, скатилась вниз по лестнице. В догонку, как плеть, хлестнул серебристый смех мерзавки.

Приказ на обыск Айстанэру повторять не пришлось. Добравшись до меня, воины грубо вздернули на ноги. Их руки, холодные и безликие, как железные клещи, принялись шарить по телу, залезая в складки платья, ощупывая пояс. Я горела. Не от огня, а от всепожирающего, унизительного стыда, что прожигал кожу до самого сердца.

Не стерплю. Этого я не стерплю. Лучше смерть.

— Ничего нет, эйр. В карманах пусто, — прозвучал голос стражника.

Я вскинула дрожащий, непокорный подбородок, загоняя обратно подступающие к горлу слезы, и встретила взгляд мужа. Его глаза были пусты и темны, как беззвездная зимняя ночь. Он недобро дернул ртом.

— Сорвать одежду. Обыскать бельё.

Его слова упали в гробовую тишину зала. Упали с ледяным, чистым звоном. Даже слуги перестали перешёптываться.

Кто-то из рыцарей сделал шаг вперед.

— Генерал, это…

Но под взглядом мужа замолк.

Сорвать одежду.

Я стояла, всё ещё чувствуя на себе прикосновения грубых рук, только что шаривших по моему телу. Их отпечатки пылали на коже, будто клеймо. А теперь… теперь он требовал большего.

Что-то внутри, уже давно трещавшее и грохочущее, наконец изверглось.

Тишина в зале была оглушительной. Но в моих ушах начал нарастать гул. Сначала тихий, как отдалённый ропот моря перед штормом. Потом громче. Громче. Он затмевал всё: затаённое дыхание слуг, едва слышный смешок мерзавки, даже собственный стук сердца, который секунду назад готов был разорвать грудину.

Гул наполнялся голосами. Не настоящими. Воспоминаниями. Голосом матери, застёгивающей то самое ожерелье на моей шее: «Он твое будущее, Раакель. Повелитель Севера». И затем голос Айстанэра, холодный и пустой: «Сорвать одежду».

Этот последний голос перекрыл все остальные. Он вонзился в гул, как раскалённый гвоздь, и весь этот внутренний шторм, вся ярость, весь стыд, вся боль — сконцентрировались в одной, ослепительной точке.

Земля под ногами взорвалась. Не снаружи. Изнутри. Из той самой тёмной, ядовитой пучины, что клокотала во мне со вчерашнего дня.

Суженый, обещанный Высшими?! Лети оно все в Пучину!

Катись пророчество в пасть монстров вместе с Высшими! Терпеть? Доказывать ему, что я его судьба?! Я доказывала! Пять гребаных лет! С меня хватит!

ХВАТИТ!

Гул в ушах сменился тонким, пронзительным звоном. Звоном абсолютной ярости. Она была не горячей, а холодной, как лезвие, которое только что заточили на точильном камне моего унижения. В ней не было места мысли. Не было места страху. Не было даже места этому всепожирающему стыду.

Было только одно. Чистое, необузданное, животное желание уничтожить.

Я сделала шаг вперед — прямо к стражникам, которые, опомнившись, снова потянусь ко мне свои грязные клешни. Я шагнула им навстречу, но взгляд был прикован к Айстанэру.

Я смотрела прямо в эти пустые чёрные озёра и видела в них теперь лишь собственное отражение — искажённое, чуждое, с горящими в глубине зрачков алыми точками безумия.

Руки стражи легли на мои плечи.

Я медленно повернула голову. Посмотрела на того, кто держал меня. Его лицо было испуганным и решительным одновременно.

— Не… не двигайтесь, — пробормотал он, но в его голосе уже не было уверенности. Была растерянность. Потому что то, что он видел в моих глазах, не было страхом. Это была бездна, готовая поглотить.

И тогда я улыбнулась. Это не была человеческая улыбка. Это был оскал зверя, загнанного в угол, у которого не осталось ничего, кроме клыков.

— Тронь ещё раз, — прошептала я. Голос был тихим, сиплым, лишённым всего, кроме этой ледяной, безумной убеждённости. — И я прокляну всю твою семью до седьмого колена. Никого не пощажу. Ни детей, ни стариков. Решишься?

Он отпрянул. Инстинктивно. Его рука соскользнула с моего плеча, как будто коснулась раскалённого металла.

Я снова повернулась к Айстанэру. Моя улыбка-оскал не сходила с лица.

— Хочешь увидеть, что у меня под платьем, супруг? — мой голос звенел в тишине зала, неестественно громкий и чёткий. — Подойди и сними его сам. Своими благородными руками. Или ты боишься?

Я сделала шаг к нему. Ещё один. Стражи не решались остановить.

Айстанэр не отступил. Но в его пустых глазах, наконец, что-то шевельнулось. Недоумение. И — злость. Дикая, яростная злость от того, что вещь, которой он командовал, внезапно заговорила другим, непонятным и угрожающим языком.

— Вернись на свое место,— прорычал он.

Место? Он приказывал мне, как собаке?

Нет. Я ведь и забыла. Для него и для всех здесь я была хуже собаки. Пустым местом. Ничтожеством.

— Вернусь. Все кончено, Айстанэр.

Он прищурился.

— Что кончено?

— Я ухожу. С меня довольно. Можешь привозить с войны хоть целый гарем, можешь хватать кого угодно без доказательств и унижать, как вздумается твоей гнилой душонке. Нравится унижать слабых? Ублюдок.

Звук оплеухи был яростным и звонким. Удар был настолько сильным, что я пошатнулась. Шея заныла от резкого движения. Щека горела, но я лишь усмехнулась.

Удар? Какая разница. Эта боль не сравнима с тем, что я чувствовала внутри.

— Решил доказать мои слова на практике? Похвально, — я жестко усмехнулась и снова посмотрела на него.

Он стиснул зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. Но я не дала ему вставить ни слова. Мне нечего было ему сказать, и я не желала слышать новые унижения в свою сторону.

Развернувшись, я молча спустилась по лестнице и направилась через зал к двери. Меня провожали в гробовом молчании. Никто не посмел преградить путь или засмеяться.

Стражники распахнули ворота, и я вышла в одном платье, не накинув накидки, не взяв денег и приданного. Я не хотела касаться ничего в этом гребаном замка. Здесь мне ничего не принадлежало. Все здесь было осквернено проклятыми северянами. Возможно я обрекала себя на верную смерть в этих суровых землях. Но смерть снаружи была честнее жизни в замке

И, наконец, ворота за моей спиной захлопнулись.