Глава 14

После бессонной ночи голова я устало подпирала голову рукой, уперев в висок острые костяшки пальцев. Другой — без всякого аппетита возила вилкой по огромному блюду перед собой, наполненного изысканными блюдами.

Позавчера я распорядилась, чтобы нас перестали кормить северными помоями. И вот, приказ был выполнен. Но я чувствовала лишь кислую тошноту.

От моего образа ледяной Провидицы не осталось камня на камне. Подавленный взгляд, согнутая спина, дрожащие руки. Я почти ждала унизительных замечаний, брошенных соседу шепотом. Кривотолков. Колючих, торжествующих взглядов.

Но в зале стояла могильная тишина, изредка прерываемая приглушенным звоном столовых приборов, нависшая надо мной безмолвным укором. Словно я не была достойна даже поруганий. Словно все знали, кем я являлась.

Тварью и шлюхой гнилой ветви острова Соревалы.

И вдруг оглушительно громко заскрипели стулья.

Звуки взорвали тишину — цельный, грубый, механический визг десятки стульев, скребущих по камню. Я вздрогнула, и вилка выскользнула из онемевших пальцев, загромыхав по тарелке.

С трудом я оторвала взгляд от стола и подняла глаза.

Джаркейн.

Он шел по залу широким, уверенным шагом, исполненным истинной властью. Звук его сапог по камню — четкий, мерный, неумолимый — стал единственным звуком во вселенной.

Удар.

Единый, дробный, гулкий звук десятков кулаков, одновременно ударивших в броню на груди. Генерал, командоры и рыцари — все, как один, выпрямились стальной струной. Кулак у сердца. Взгляд четко вперед, не смеющий коснуться императора.

Джаркейн не замедлил шаг. Ни словом, ни жестом не позволил своей армии расслабиться.

На меня он не смотрел. Но я… Что-то внутри яростно, из последних сил дернулось и потянулось к нему, преодолевая ледяную опустошающую бездну. Это был инстинкт. Глухой, иступленный вопль души, загнанной в угол. Истошный, но молчаливый зов к своему среди чужих.

В этом огромном рушащимся мире, где я оказалась главным врагом и всеобщей угрозой, он был единственным… Единственным, кто мог бы меня принять.

Все еще не в силах распрямить спину под грузом сокрушительной правды, я жадно следила за каждым его шагом, каждым жестом, надеясь поймать его взгляд.

В горле стоял ком, горячий и колючий. Посмотри на меня. Хоть раз.

Но он… Легким шагом взобравшись на возвышение, он с хищной грацией опустился на трон и небрежно махнул рукой.

— Садитесь.

Слово, брошенное в пространство, не обращенное ни к кому конкретно. Раздался гулкий, но уже не такой единый грохот стульев и лат. Рыцари сели, звук их движений — сдержанный, почтительный — заполнил зал.

Мой взгляд, все еще полный немого вопля, уперся в его профиль. В резкую линию скулы, в уголок рта, который не дрогнул ни на миллиметр. Он не просто не смотрел на меня. Он вычеркнул меня из своего поля зрения. Сознательно. Демонстративно.

И тем самым разрушил меня окончательно.

Последний несущий столп, на котором держалось хоть что-то от меня рассыпался в пыль. Невидящим взглядом я посмотрела вперед. Каменная кладка, темный ковер на полу, лица рыцарей расплывались мутным пятном.

В горле встал ком, но сглотнуть я его не могла.

И тогда… Слеза скатилась по моей щеке, оставляя жгучий след — медленно, неся с собой всю тяжесть этого падения, и упала на мою руку, лежащую на столе.

Это был крах. Крах наших отношений. Крах моего образа. Крах меня.

Все последующее было глумлением над моим трупом.

Какая-то часть сознания отметила, как голова Джаркейна резко дернулась в мою сторону. Но все это… Все это уже было неважно.

Преодолевая невыносимую тяжесть в теле, будто каждый мускул был налит свинцом, я с трудом поднялась. Ноги, не слушающиеся, почти подкосились. Я сделала шаг и пошатнулась, рука машинально вцепилась в спинку стула, чтобы не рухнуть.

Сил не осталось. Ни на что. Но где-то внутри, в самой глубине разбитого зеркала, ещё жили и шевелились осколки разбитой гордости. Они не могли собрать меня обратно. Но они давали один-единственный, последний импульс: ты должна уйти отсюда на своих ногах.

Я отпустила стул. Выпрямилась.

И пошла.

В загустевшим напряжением, наэлектризованным воздухе, я шла под марш похоронной тишины.

Арка. Коридор. Лестница. Еще пролет. И еще. Снова коридор. Дверь в комнату.

Последний островок пространства, и я рухнула на постель, надеясь, что она станет моим гробом.

Все, чего я хотела, чтобы меня не трогали.

Оставили.

Забыли.

И если замок исполнял мою волю последующие несколько часов, то мой Дар был с этим не согласен.

Спазм сжал пустой желудок, меня накрыло чувство падения, легкий звон в ушах, и я оказалась в другом месте.

Искрящийся жар камина обдал мое лицо, носа коснулся запах вина и фруктов. Впереди на кровати лежала чета Эльсштайтов. Эйра расслабленно прижималась щекой к груди мужа, читая какую-то книгу, а он задумчиво перебирал пряди ее темных волос.

Рядом с ними на покрывале свернулся лисенок, а у подножья кровати, положив огромную голову на чудовищно большие лапы, спал черный гепард.

Я не хотела видеть это. Но не могла уйти.

Отупевший мог неохотно выбрался из скорлупы, отмечая раздражающие восприятие факты.

Книга. Книга в руках эйры Эльсштайт.

Это был дневник Джаркейна.

— Разве он не был обычным оболтусом? — негромкий голос эйры нарушил уютную тишину спальни. — Ничего не понимаю. Я думала, он отправился на практику в Пучину. А он выслеживал опаснейшего монстра, намереваясь сделать его фамильяром? В голове не укладывается.

Губы генерала изогнулись в усмешке.

— Он был таким же первокурсником, как и ты. Кто бы пустил этого щенка в Пучину? Не будь он кронприцем, даже близко бы к ней не приблизился.

Эйра подняла голову, ее глаза искрились смехом.

— Поосторожнее со словами, генерал. Или ваша преданность Императору лишь фикция? — в ее голосе намеренно прозвучал холод, будто она кого-то изображала.

Не кого-то.

Меня.

Пауза длилась не больше мига, и супруги рассмеялись. Генерал с всепоглощающей любовью погладил жену по голове и порывисто прижался губами к ее волосам.

— Я скучал.

Какое-то время она нежилась в его объятьях, но глаза ее то и дело перебегали к дневнику. В них горело неуемное любопытство.

— И все же… Если этот Ткач выше десятого ранга, как Джаркейн смог убить его? Какой у него был ранг магии? Восьмой?

С неохотой оторвавшись от волос жены, Эльсштайт тоже обратил взгляд на дневник, в его глазах промелькнула задумчивость.

— С восьмым рангом это невозможно. Нужен ранг архимага.

Услышав это, эйра подскочила, загораясь азартом. Она уставилась на мужа с выражением фанатичного ученика, перед которым учитель распахнул интересную книгу.

— Но как это возможно? Как можно перескочить с восьмого ранга на ранг архимага за несколько месяцев? Я тоже так хочу!

В ответ на что получила мягкий щелчок по носу и неумолимое: «Нет».

Она прищурилась.

— Это еще почему?

— За таким прорывом последует плата. Это противоестественно. А Джаркейн полный идиот, если на такое решился. И из-за чего? Уязвленной гордости, что ты с Ксафаном смогла победить его на турнире? — он презрительно фыркнул. — Импульсивный мальчишка.

Мне казалось, что больнее уже не станет.

Но язвительные слова генерала снова полоснули по грудине ядовитыми костями.

Значит, вот как? Эта эйра когда-то была важна Джаркейну настолько, что он… ради реванша над ней прорвался до архимага? Он добровольно согласился на годы приступов, вспышек потери контроля… лишь чтобы не ударить перед ней в грязь лицом?

Горечь, густая и черная, как деготь, поднялась в горле.

Ведь я видела, что стало с ними после этого. Джаркейн игнорировал сам факт существования этой эйры, хотя она была ему так важна. А теперь… Теперь он сделал со мной то же самое. Вычеркнул. Забыл.

И то, что меня поставили в один ряд с этой… избалованной любимицей судьбы, купающейся в любви мужа… Это было что-то с чем я была не готова встретиться.

Видение окончательно погасло, оставив меня в липкой, звенящей тишине моей комнаты. Но внутри больше не было пустоты. Там было что-то. Оно крутилось, выворачивало кости, тянуло, выло, рычало.

Я сидела на кровати, сгорбившись. Пальцы впились в бок, в тонкую ткань платья, цепляясь за собственное тело, как за последнюю опору. А внутри бушевало.

Астарот.

Астар.

Вихрь.

Он ворвался в мою жизнь, когда я была на самом дне. Он был моим вихрем, взорвавшим привычную действительность. Он показал мне глубину моей силы.

А теперь…

Пальцы заскребли по спине, царапая кожу. Я сжималась сильнее, почти физически пытаясь обуздать эту внутреннюю бурю невыносимой вины, заткнуть пробкой из собственной воли этот извергающийся вулкан стыда.

Прости.

Горло было словно вывернутым наизнанку, рваной, мокрой раной, из которой не могло вырваться ни звука, только хриплый, сиплый свист.

Умоляю, прости.

Мне не следовало… Не следовало поступать самовольно. Вместо того, чтобы сломя голову нестись освобождать Айстанэра, позволив прошлому держать себя на коротком поводу, я должна была пойти прямо к Джаркейну.

Ведь проблема в том…

Отчаянное рыдание с воем прорвались наружу.

Проблема в том, что мне даже не нужно было объяснить ему ничего. Достаточно было бы попросить освободить Айстанэра. И все.

Все.

Он бы внимательно посмотрел на меня, кивнул и сразу же отдал бы приказ.

Почему? Почему я поступила так безрассудно?

Как я могла?..

Как я могла предать его? Предать нас?

Меня трясло, как в лихорадке. Из меня рвались захлёбывающиеся, утробные всхлипы, которые выкручивали тело в судорогах. Я задыхалась между ними, ловя ртом воздух, который тут же вырывался обратно с новым приступом. Я обхватила голову руками, вцепившись в волосы, пытаясь физически сдержать этот рвущийся наружу крик, но это было бесполезно.

Прости… Я снова… Снова все разрушила…

Я судорожно втянула в себя воздух, и легкие наполнил знакомый запах бархатистого инжира, оттененный глубокой горечью пепла и дерева.

А затем почувствовала сильные руки, прижимающие меня к груди.

Я замерла. Всё тело, каждая мышца, сведённая судорогой рыданий, окаменело. Нет. Этого не может быть. Это галлюцинация. Ещё одна пытка моим же измученным разумом.

Но запах был слишком реален. Тёплый, обволакивающий, идущий в контраст с холодом комнаты. Он проникал сквозь дрожь, сквозь соль слёз, сквозь барьер отчаяния.

И вместо того, чтобы отпустить, меня жестко, почти грубо прижали к груди настолько крепко, что я услышала глухой, учащённый стук сердца.

Вопль застрял в горле, превратившись в хриплый, бессильный звук.

В наступившей тишине я подняла заплаканное лицо, встречая потемневший от тревоги взгляд золотых глаз. Он здесь. Он пришел. Несмотря на то, что я все разрушила. Мне следовало умолять о прощении, но…

Внутри взметнулась бездна отчаяния и обиды.

— Как ты мог? — прохрипела я, цепляясь за его рубашку. И в следующий миг ударила его по груди. — Как ты мог?! Ты оставил меня! Ты обещал быть рядом на этом гребаном севере! Но ты заперся от меня! Как ты мог?!

Я била его снова и снова, слабыми, бессильными кулаками. Каждый удар сопровождался хриплым, надрывным шепотом:

— Заперся... Приказал не впускать... Не смотрел на меня! И что за гребаная «эйра Ванрейс»! Ты же знаешь! Знаешь как я ненавижу это!

Слезы текли снова, но уже не тихие и горькие, а горящие, ядовитые — слезы бешенства и боли.

Джаркейн не пытался остановить. Он продолжал крепко удерживать меня, позволяя продолжаться моей истерике.

— Говори! — закричала я, теряя последние остатки контроля.

И тогда его рука обхватила мой затылок, и лоб с силой прижался к моему. Он удерживал мой взгляд, не позволяя отстраниться или отвернуться.

— Прости. Меня не было рядом.

Прости…

Его слова сделали со мной что-то странное. Все отступило: усталость, обида, ярость, уступив место более сложному чувству. Оно сдавливало грудь. Рвало сердце. Горело внизу живота.

Сдерживать его было невозможно.

Я прерывисто выдохнула.

А затем порывисто обхватив за шею, прижалась губами к его губам.

Это был голод. Дикий, отчаянный, всепоглощающий голод — проглотить эту боль, эту вину, эту разорвавшую нас пропасть. Чтобы на её месте осталось только это: жар кожи, стук сердца в унисон, вкус его губ.

И он ответил мгновенно, обрушившись на меня с той же безрассудной, животной яростью.

Его руки, только что сдерживавшие мою истерику, впились в меня с новой силой. Он впечатал меня в себя, стирая последнее расстояние между нами.

Мы дышали друг другом, как утопающие — последним глотком воздуха. В этом не было изящества, только грубая необходимость чувствовать. Чувствовать, что мы живы. Что мы здесь. Что несмотря на предательство и обиды между нами… Тепло, вкус губ, огонь — были реальны.

Казалось, это никогда не кончится. Я желала, чтобы это не кончалось.

Но Джаркейн отстранился первым, обхватывая мое лицо ладонями и прожигая меня напряженным взглядом.

— Высшие свидетели, я хотел быть паинькой.

Что?..

Он хрипло усмехнулся, оттягивая большим пальцем уголок моих губ.

— Я не виноват, — в напряженном голосе возник намек на прежнюю театральную шутливость. — Ты сама на меня накинулась.

Внутри меня было выжженное пепелище, которое снова занялось пожаром, но теперь… В груди запузырилась знакомая вздымающаяся волна. Она поднялась к горлу и сорвалась смешком.

Мгновение.

И мы расхохотались.