Эпилог

– Правее! – скомандовал я, следя за тем, как двое айранитов кладут огромную каменную плиту в основу моего будущего дома.

Смахивая со лба пот, один из них оглянулся и посмотрел на меня. Во взгляде – настороженность и застарелое сожаление. Поколебавшись, он все же приблизился и спросил:

– Слушай, Киаран… ты… – и замялся, не зная, как продолжить.

Я иногда задумываюсь о том, как это странно, ведь мы – взрослые мужчины, которым уже не одна сотня лет. Мы воины, которые встречались со смертью лицом к лицу не раз. Бойцы, шедшие в бой, не дрогнув, подгоняемые зовом крови, требовавшей сражений. Но как же мы становимся неловки и беспомощны, когда речь заходит о чувствах. Какими тяжёлыми и неподъёмными становятся слова, когда нужно приоткрыть другому завесы собственной души.

Пауза затянулась. Я спокойно смотрел на айранита, ожидая продолжения. Его не последовало, и тогда я спросил:

– Да? Что ты хотел?

– Ты действительно не… не сердишься на меня, за то, что я… ну…

– За то, что ты стал виновником моего изгнания? – спросил я, подавляя усмешку от того, как растерянно он лопочет. – Нет, Идрис. Я не сержусь. Я давно простил всех.

Это действительно было так. Сейчас, когда я наконец был свободен и так счастлив, как и не надеялся, я мог позволить себе быть великодушным. Прошлое словно перестало иметь какое бы то ни было значение, потому что настоящее – и, я надеялся, будущее – было столь прекрасно, что вытеснило воспоминания обо всем дурном, слизало с души все прежние обиды, как волна слизывает с берега песок. Эстель подарила мне новую жизнь и новый мир. И в этом мире не было места призракам прошлого.

Кроме того, я видел, насколько мой бывший друг одержим Равенной, и где-то в глубине души понимал его. Также мой отец был одержим Таллис. И Морхир. Но каждый из них в итоге выбрал разные средства достижения цели и завоевания любимой женщины.

Идрис снова заговорил, нарушая мою задумчивость:

– Я хотел признаться, но…

– Не оправдывайся. За такую адскую работенку, как таскание этих камней, я бы простил, наверное, почти что угодно. – Я усмехнулся. Он засмеялся – поначалу робко, потом все громче. Я рассмеялся за ним следом, и вместе со смехом нас обоих покидали неловкость и напряжение, стоявшие между нами стеной с тех пор, как я вернулся в клан.

Отсмеявшись, я подошел к следующей плите, которую нужно было поднять и попросил:

– Помоги-ка мне. Уф, я напрочь успел забыть, что строительство дома – это та редкая вещь, что пострашнее войны.

Мы снова рассмеялись, прогоняя из наших отношений последние тени былого.

Общими усилиями мы водрузили камень на место и смазали специальным скрепляющим раствором. Позже, когда строительство башни завершится, ее стены изнутри и снаружи будут покрыты, как и у всех остальных, известняком.

И у меня наконец появится настоящий дом. Мой дом. Мой и Эстель.

По законам айранитов, жениться можно было только тогда, когда есть куда привести молодую жену. То есть – строго после того, как построил собственное жилище. И хотя мне хотелось сделать Эстель своей в тот же день, как я обрёл свободу и возможность отдать ей все годы своей жизни, зная, что теперь их будет впереди немало, снова нарушать закон я не стал. Не потому что боялся, что меня опять изгонят, нет. Подобные вещи меня больше не пугали. Самым сильным моим страхом стал страх потерять Эстель, но этому я не позволю случиться никогда. А вот отца огорчать не хотелось. Я был его единственным сыном, которого он снова обрёл. А он был навархом – хранителем традиций клана, которые свято чтил. И я не хотел обижать его, поддавшись порыву немедленно утвердить свои права на женщину, которая и так – я знал это – принадлежала мне. Поэтому набрался терпения и приступил к тому, что не завершил много лет назад – к возведению семейного очага, дома, куда я внесу Эстель на руках, чтобы прожить с ней здесь жизнь.

Согласно рангу наследника наварха и будущего главы клана, мой дом должен был располагаться прямо под дворцом отца, на выступе в скале, который давно был предназначен для его фундамента, но остался пустовать на долгие годы, напоминая об утрате, понесенной навархом по его собственной вине. Но теперь здесь наконец был заложен первый камень, из которого потом вырастет еще одна ослепительно белая башенка среди других таких же, живописно раскиданных по скалам тут и там.

По принятым у айранитов обычаям, дом помогали строить все желающие. Будучи недавно возвращенным в лоно семьи и клана, я не слишком рассчитывал на помощь собратьев, полагая, что какое-то время ко мне будут относиться настороженно, как к чужаку. Но ошибся. Айраниты шли один за другим, неся с собой необходимые материалы, и среди них, к моему большому удивлению – был Идрис. Я отдал должное его смелости, которая ему, несомненно, понадобилась, чтобы взглянуть мне в лицо, ибо я был живым свидетельством совершенной им когда-то подлости. Но я был рад, что он это сделал. Наконец мы оба смогли предать прошлое забвению.

Чьи-то руки обхватили меня сзади, когда я выпрямился, покончив с водружением в остов будущего дома очередной плиты. Нежным касанием они проскользили по влажной от пота груди, лаская кожу. Руки, которые я не спутал бы ни с какими другими. Под их ласковыми движениями сердце стало биться громче, а все тело мгновенно откликнулось на близость женщины, ставшей моей избранницей. Идрис и другие айраниты мигом испарились, понимая, судя по всему, что все последующее не предназначается для их глаз.

– Эстель. – Я повернулся к будущей жене и поймал ее за руки. Ладони, обхваченные моими, казались совсем крохотными. Я прикоснулся губами к их внутренней стороне и прижался к ним щекой. – Эстель, – повторил я, – если ты будешь так меня отвлекать, то я никогда не дострою наш дом и не сделаю тебя честной женщиной.

Она засмеялась. Этот звук, такой редкий раньше, отдавался внутри меня сладостной дрожью.

– С тобой я хочу быть бесчестной, Киаран. Самой порочной, самой…

Я прижал палец к ее губам:

– Если ты не перестанешь говорить такие вещи, я за себя не отвечаю.

– Именно этого я и хочу, мой айранит.

Я почувствовал, как взгляд заливает чернота при виде того, как лукаво и призывно блестят ее глаза, от ощущения того, как ее тело вжимается в мое. Я огляделся, желая убедиться, что рядом никого нет, но даже если есть – мне было уже все равно. Им же хуже, пусть завидуют.

Я увлек Эстель за фундамент нашего будущего дома, прислонился к нему и приподнял ее над землёй, держа за ягодицы. Она быстро поняла намек и обхватила меня ногами. Я задрал на ней юбки и, не обнаружив белья, почувствовал, как перехватило дыхание. От желания, от жажды, от невыносимой тяги к этой женщине. Моей женщине.

Я приник к ее губам, требовательно раздвигая их языком и врываясь в глубины рта. Эстель отвечала мне тем же, и каждое прикосновение ее языка к моему обжигало, заставляя сгорать в мучительном, но сладостном огне. Я сминал руками ее ягодицы в такт с движением языка, а потом проник в нее пальцем. Она была влажной, но я оттягивал момент обладания, испытывая собственное терпение на прочность. Эстель застонала и откинула голову, открывая мне доступ к своей шее. Я поцеловал ее подбородок и прошёлся губами и языком по линии горла, из которого вырывалось судорожное дыхание. К первому пальцу я добавил второй, двигаясь внутри, и готовый взорваться от того, как жадно мышцы Эстель обхватывали мои пальцы. Я понял, что сойду с ума, если не окажусь в ней сейчас же. Немедленно. Глубоко.

Освободив член, я вошёл в Эстель – резко, на всю длину, выбивая из нее удовлетворённый стон, и начал двигаться, продолжая терзать губами и зубами ее шею и плечи, с которых спустил – а вернее, просто сорвал – платье. Ее ногти оставляли на моей коже болезненно-острые следы, доставлявшие мне удовольствие на грани боли и безумия. И это было единственное безумие, от которого я ни за что не хотел бы излечиться.

– Теперь все поймут, чем мы здесь занимались, – вздохнула Эстель, пытаясь поправить безнадежно испорченное и помятое платье.

Я взглянул на нее и усмехнулся:

– Ты думаешь, они и так уже не догадались? – я любовался ее растрёпанными волосами и обнаженными плечами, с которых упрямо сползала порванная ткань. – И, знаешь, пусть знают, что ты моя. Только моя, Эстель. – Я привлек ее к себе и она уткнулась лицом мне в грудь.

В этот момент ко мне пришло осознание того, что даже если бы меня не приняли назад, я все равно уже обрёл своё место в этой жизни – единственно верное. Рядом с той, что доверчиво прижималась ко мне. И теперь я знал, что сумею это доверие оправдать.

Дни до свадьбы, хоть и были наполнены трудами, связанными с возведением дома, казались мне бесконечно долгими и длинными. И я, и Эстель, жили в доме моих родителей, но были расселены по двум разным концам дворца. Правое его крыло отводилось женщинам, левое – мужчинам. В двух башнях располагались дозорные и стража, число которых было увеличено после всего произошедшего. Никто не думал, что Морхир рискнёт сунуться во владения айранитов, огороженные, кроме того, магической стеной, созданной чернокнижником, но все равно были настороже.

Оба крыла дворца также тщательно охранялись, что делало невозможным проникновение к Эстель не только Морхира, но и меня самого. Опять же согласно традициям, будь они неладны, жених и невеста не должны были спать вместе до свадьбы. Конечно, отец прекрасно понимал, что мы все равно находим лазейки и возможности для уединения, но закрывал на это глаза, считая, что так приличия хотя бы внешне соблюдены.

Что же касается его самого, то печаль, навеки, казалось, поселившаяся в глазах, была единственным, что омрачало мое собственное счастье. На первый взгляд он казался таким же, как и раньше – властным, строгим и грозным. Но я видел, что выражение его глаз почти неуловимо, но изменилось. Наварх страдал. Последние события явно разбередили его старые раны и нанесли ему новые. Я понимал, что он винит себя за смерть Таллис, о которой до недавнего времени даже не знал. Когда я представлял, что она пережила в тот жуткий момент перед смертью, мне становилось не по себе. Я жалел, что отец не прикончил ненавистного князя, лишившего Таллис жизни по своей жестокой прихоти. Но это было слишком сложно и всем нам пришлось удовлетвориться тем, что теперь мы были в безопасности, и Морхир больше не мог нам угрожать. Время его власти кончилось.

Не меньше, чем за отца, я переживал за мать. Ее брак с навархом, судя по всему, никогда не был счастливым. Лорена д'Иллари всегда сохраняла гордый и полный достоинства вид, но только сейчас я начал понимать, какой безрадостной была ее жизнь. Они с отцом давно спали в разных комнатах, и я подозревал, что он не приходил к ней с тех самых пор, как она зачала меня. Оттого я и оказался их единственным ребенком. Единственным хорошим, что наварх дал своей жене. И что сам же отнял у нее.

В отношениях родителей всегда царило вежливое и уважительное обращение, но теперь я видел, что настоящей близости между ними никогда не было. Я вдруг понял, почему отец так неприязненно относился к женщинам других рас, которых приводили в клан айраниты. Они напоминали ему о собственном несостоявшемся счастье. О той, что принесла ему немало страданий.

Но с приходом Эстель все изменилось. Открывшаяся правда сделала наварха мягче и терпимее, и всем в клане словно стало легче дышать. Хотя самому Фараму наверняка было непросто изо дня в день видеть перед собой ту, что была так похожа на женщину, которую уже не вернуть. И все же отец относился к Эстель как к родной дочери. Несмотря на горечь его воспоминаний, я понимал, что он испытывает к ней особую привязанность, ибо она была единственным, что осталось в память о Таллис.

Глядя на отца, я сознавал все больше и острее, как же мне самому повезло. И безо всяких клятв, что скоро должны были связать нас с Эстель, я знал, что никогда не отпущу от себя ту, что казалась мне когда-то моей гибелью, а обернулась величайшим даром.

Следуя ещё одному свадебному обычаю клана, я должен был доказать своё право на невесту, похитив ее из башни родительского дома. Сейчас этот закон казался мне возмутительным и глупым, как никогда раньше. Но айраниты, веками подчинявшиеся строгим порядкам, очень любили подобные зрелища, бывшие толикой радости в их жизни, наполненной в основном бесконечными тренировками и оттачиванием военного мастерства. И я не имел ни малейшего права, да и шанса лишить свой народ этой забавы.

Вся сложность заключалась в том, что жених должен был залезть на башню безо всяких вспомогательных средств. Нельзя было использовать крылья, чтобы взлететь, нельзя было использовать верёвку, чтобы забраться по ней. Только руки, ноги и когти. В виду этого соискатели невест нередко срывались вниз при попытке добраться до заветной вершины, к немалой радости зрителей, после чего были вынуждены начинать свой путь с самого начала.

Размявшись, я приготовился к своему восхождению за невестой. Эстель ждала меня наверху Большого Роба, а это означало, что мне предстоит путь гораздо более сложный, чем кому бы то ни было до меня, ибо не было на землях айранитов ни одной башни выше этой.

Найдя опору для ноги, я начал свой путь. Когти позволяли зацепиться за неровности и выступы в каменной кладке и медленно, но верно, я продвигался вперёд. Снизу слышались подбадривания и шутки, но я не нуждался в дополнительной мотивации, чтобы поскорее добраться до Эстель. За три дня до свадьбы невесту оставляли в башне в окружении женщин и не позволяли жениху взглянуть на нее даже одним глазком. И теперь дикое желание увидеть Эстель и сжать ее в объятиях стремительно гнало меня вперёд. Один раз я оступился и едва не сорвался, но удачно зацепился когтями об окошечко одного из этажей башни. Толпа внизу разочарованно выдохнула, а я усмехнулся. Слишком велика была моя потребность поскорее добраться до невесты, чтобы развлекать за свой счёт публику.

И наконец – вот оно, последнее окно. И вот она – передо мной.

Как и все невесты айранитов, Эстель была облачена в свадебный наряд алого цвета, олицетворявший собой Пылающие горы, каковыми их вершины действительно становились в закатный час. Ее волосы были украшены цветами в тон платью, но прекраснее всего были глаза, в которых светилась радость. Я протянул к ней руки и, когда она шагнула в мои объятия, победно выпустил за спиной крылья, давая всем понять, что невеста завоёвана мной отныне и навсегда.

Под аплодисменты и торжествующие возгласы я подхватил смеющуюся Эстель на руки, и полетел вниз, к арене, где нас уже ждал наварх, чтобы провести свадебную церемонию.

Десять минут спустя Эстель стала моей женой. Наши жизни окончательно сплелись в единое и неразрывное целое.