Глава 3. Достойный сын своего отца

Утро началось с головной боли и раздражающего звука будильника. Не открывая глаз, Кай нащупал на прикроватной тумбочке телефон, и в комнате сразу стало тихо. Однако тишина радовала слух недолго, поскольку мобильный снова начал орать, заставив Бестужева сморщиться. Перевернувшись на живот, он накрыл голову подушкой и стал ждать, когда звонящий поймёт, что ему не ответят.

Но желающий пообщаться с утра пораньше оказался довольно настырным. После первого неудачного звонка последовал второй, за ним — ещё один. Когда Кай понял, что ответить всё же придётся, он вылез из-под подушки и взял телефон.

— Да.

Но в трубке молчали.

— Да кто это, чёрт тебя подери! — рявкнул раздражённо Кай, и на лице появилась гримаса боли.

Но на другом конце линии всё также было тихо. Не дожидаясь ответа, он сбросил вызов и посмотрел на время. Почти десять… Да ему уже полчаса как нужно было быть у отца! Дьявол! На лице парня появилась улыбка: вполне уместное ругательство, если учесть, что именно сам дьявол и ждал его у себя.

Соврав отцу, что стоит в пробке, Кай снова откинулся на кровать и закрыл глаза. Телефон пискнул в его руке, говоря о том, что пришло ответное сообщение:

«Какая пробка? Ты у меня в особняке. Даю тебе 15 минут»

Кай огляделся по сторонам. Чёрт! Это и впрямь была его комната. Но… Почему он не у себя на квартире? Решив, что ответ на этот вопрос он найдёт чуть позже, Бестужев встал с кровати и медленно поплёлся в ванную. Остановившись перед зеркалом, он включил холодную воду и умылся. Посмотрев на себя в отражение, Кай увидел четыре ярких полосы на левой щеке. На губах появилась самодовольная улыбка. Затем его глаза спустились ниже, в область груди. Туда, где когда-то находилась маленькая татуировка в виде кельтской лилии. Его лишили даже этого крошечного воспоминания.

Проглотив ком в горле, он зажмурился. Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… В этот раз всего лишь шесть. Раньше это было тридцать и больше. Сделав пару глубоких вдохов, Кай открыл глаза и посмотрел на шрамы с правой стороны живота, чуть выше бедра. Он поднёс дрожащую руку к неровным полоскам и не спеша провёл по ним пальцами.

— Или у меня богатое воображение, что вряд ли, или я вижу определённую закономерность в этих порезах.

Бестужев улыбнулся. Он знал, что однажды она задаст этот вопрос.

— Ты права.

Александра нахмурилась.

— Права в чём?

— В них на самом деле есть закономерность.

Она снова бросила быстрый взгляд на раны и вернулась к парню.

— Зато это останется со мной на всю жизнь, — ответил уже серьёзнее Кай. — Моя личная татуировка, которой я буду гордиться, а не проклинать.

На лице Шереметьевой отразилось непонимание.

— Буквы «А» и «К», — пояснил он. — Наши с тобой имена. Даже я бы не придумал лучше!

Она покачала головой, слегка прищурив глаза.

— Ты точно болен. По-другому не скажешь.

С его губ сорвался смешок, а затем он, поборов свои страхи и не думая о том, что будет ждать его после этого, коснулся Сашиной щеки. Едва только его ладонь легла на её лицо, она закрыла глаза и тут же накрыла его руку своей. Неужели он решился на это? Как долго она ждала! Ждала, когда можно будет не сдерживать свои чувства, которые так стремительно пытались прорваться наружу сквозь высокий барьер, возведённый ею же.

Кай увидел достаточно. Она хотела быть с ним так же, как и он с ней. Желала его прикосновений и ласк, но боялась себе в этом признаться. Чёрт! Каким же простым всё казалось в их первую встречу, когда, недолго думая, он сделал то, что требовали его тело и разум, не считаясь с окружающими…

Саша почувствовала, как его рука притянула её ближе, и, не дожидаясь, пока он предпримет попытку подняться, подалась ему навстречу. Доля секунды, и она ощутила вкус его губ, почувствовала близость его тела. Такие горячие… Такие родные…

Кай с жадностью впился в её губы, получая то, чего был лишён все эти дни, и о чём грезил во сне и на яву. Он нуждался в ней, словно в воздухе, словно блуждающий не один день в пустыне путник нуждается в живительной влаге. Её прощение и любовь — это то, что стало смыслом его жизни; то, за что он всегда будет бороться, и чем будет дорожить.

Кай нахмурился и покачал головой, словно прогоняя остатки плохого сна. Сжав руку в кулак, он ударил им по стене рядом с зеркалом. Незажившие костяшки отозвались болью, заставляя его вернуться в реальность, но образы не хотели выходить из головы. Поймав взглядом своё жалкое отражение, Бестужев прошептал:

— Я тебя ненавижу. Ненавижу всем своим существом.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь… Он закрыл глаза, часто дыша. Они не оставляли его. Эти видения, мать их, решили свести его с ума! Двадцать один… Двадцать два… И когда? Перед встречей с отцом!

Они изучали друг друга, словно виделись впервые.

— Я люблю тебя, — произнёс Кай, первым нарушив тишину.

Саша улыбнулась и, коснувшись его щеки, также тихо ответила:

— Я тоже тебя люблю.

Тридцать пять… Тридцать шесть… Кай коснулся лбом холодного стекла, но это не помогло.

— Если бы не это, я бы не вернулась назад, — продолжила она. — Понимаешь? Я… Я на многое закрыла глаза, потому что ты для меня важнее каких-то глупых предрассудков. И…

Александра замолчала.

— Я хочу, чтобы ты это знал.

Шестьдесят восемь… Шестьдесят девять… Семьдесят… В его горле стал зарождаться низкий гортанный рык. Рука, сжатая в кулак, тряслась от напряжения.

Когда до её лица осталось буквально пара сантиметров, он остановился и тихо сказал:

— Я никогда не дам тебе повода усомниться во мне или моих чувствах. Что бы ни случилось, знай это. Ближе тебя у меня никого больше нет.

Он несколько раз с силой ударил по кафельной стене. Его движения были резкими и частыми. Удар. Ещё удар. Снова и снова. Когда боль стало невыносимо терпеть, Кай открыл глаза, придя наконец в себя. Кулак замер, упираясь в кровавые следы у зеркала. Костяшки жгло, но ему было всё равно.

— Я тебя ненавижу… — прошептал Бестужев.

— Эй, чемпион! — раздался голос Алекса в его комнате.

Кай напрягся. Кулак описал круг по кафельной стене, испачканной его кровью. Вдох. Выдох. Он поднял глаза и посмотрел на своё отражение. Непроницаемое лицо. Ледяные глаза. Холодная ухмылка. «Вечность».

— Я в ванной.

Кай смотрел, как холодная вода смывает остатки крови, которые, стекая по белоснежной раковине, уносились в никуда.

— Прикрой меня перед отцом, я сейчас спущусь.

Подождав, пока рука станет чистой, он взял полотенце и промокнул свежие раны. Достав из шкафчика флакон с перекисью, Бестужев, не жалея ни капли, вылил его содержимое на сбитые пальцы и, едва заметно поморщившись, направился в комнату. Ещё один день. Ещё одно «дело». Недельный отдых, и опять всё с самого начала. Чудовище, некогда бывшее человеком.

— Где тебя носит? — сразу же рыкнул на него Пётр, едва только Кай появился в кабинете.

— Я отдыхал.

— Не надо было напиваться до такого состояния, чтобы твои друзья привозили тебя ко мне домой, — сверкнул глазами мужчина. — Или ты забыл, что ты мой главный боец?

Младший прошёл к дивану. Не глядя на рвущего и мечущего отца, он медленно сел, закинув голову на мягкую спинку.

— Тебе не кажется, что ты взвалил на меня слишком много обязанностей?

Пётр опешил от такой наглости. В глазах заплясали гневные искры. Он не сводил глаз с сына, надеясь, что тот почувствует силу его испепеляющего взгляда. Но всё было напрасно.

— Ты, наверное, забылся, Кай, — начал низким угрожающим голосом Пётр.

Парень поднял голову и посмотрел на него. Бестужев-старший поморщился. Волосы взъерошены. Глаза красные. Типичные признаки похмелья.

— Посмотри на себя! — выкрикнул он. — Ты давно смотрелся в зеркало?

— Буквально десять минут назад, — парировал Кай.

В кабинете повисло молчание. Напряжённая обстановка накалялась с каждой секундой, которую они сверлили друг друга взглядами. Поняв, что перегибает палку, младший улыбнулся и сказал:

— Тебе не нравится, когда я игнорирую твои приказы и выгляжу так, как будто пил, не просыхая, неделями, верно? А мне не нравится, когда меня ни в грош не ставят, думая, что я — «крот». По-моему, я доказал тебе свою верность с лихвой. Так какого чёрта ты и мой дорогой братец продолжаете проверять меня на вшивость?

Пётр молчал.

— Мне устроить Апокалипсис или повторить казни египетские, чтобы ты успокоился и хотя бы через раз посылал своих ищеек по моему следу?

— Твоё прошлое…

Кай вскочил с дивана и, подойдя к столу, ударил по нему кулаком правой руки.

— Моё прошлое уже давно в прошлом, ты слышишь? Мне плевать на то, что было раньше! Мне плевать на то, кто был со мной раньше! Я из кожи вон лезу, чтобы ты это оценил, но тебе мало!

На губах Петра появилась ухмылка, едва только сильный запах алкоголя достиг его носа. Да он был пьян! Или ещё не успел проспаться после бурной ночи. Отсюда эта дерзость. Мужчина немного расслабился. Правду говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— Кай…

— Может, мне и её родителей положить рядом с ней, чтобы ты понял, что мне плевать с высокой башни на всё, что с нею связано! Что? Что ещё я должен сделать, чтобы ты перестал считать меня изгоем?

Пётр откинулся на спинку кресла и смиренно ждал, когда сын придёт в себя после приступа гнева, накрывшего его с головой. Шли минуты, пока пылавшие диким огнём глаза Кая стали приобретать свой нормальный оттенок, а к лицу возвращался естественный цвет. Когда в кабинете снова стало тихо, Бестужев-старший поднял глаза на младшего сына и спокойно сказал:

— Известие о смерти дочери во время её транспортировки в московскую клинику их сильно подкосило, а полученная урна с прахом выбила последнюю почву из-под ног. Думаю, с них хватит. Оставим их в покое.

Кай чувствовал, как по венам, словно раскалённая лава, растекалась боль. Правая рука с силой сжималась в кулак в то время пока лицо пыталось сохранить невозмутимое выражение. Каждое слово, произнесённое отцом, возвращало его в тот страшный день.

Пётр едва заметно улыбнулся.

— На сегодня ты свободен. Отдохни и приведи себя в порядок.

Взяв сигару, он прикурил.

— Ты не представляешь, насколько сильно я ценю тебя, Кай. Именно это и заставляет меня вырывать всю твою человечность Архиповской породы, чтобы ты стал моим сыном.

— Я — не Архипов, — прорычал парень, с силой сжимая правый кулак. — Я — Бестужев.

Их взгляды встретились. Кай следил за отцом, не отводя от него чёрных блестящих глаз. Минута, другая… О чём он думал? Или, может, о ком? Это всегда останется тайной, которую Пётр унесёт с собой в могилу.

— Рад, что ты принял это, — сказал наконец мужчина, выходя из-за стола. — Твои глаза, как и глаза твоей потаскухи-матери, не могут врать. Хоть что-то хорошее, что она оставила после себя.

Пётр подошёл к сыну и неожиданно для того обнял его. Это было первое и, наверное, последнее проявление каких-то отеческих чувств с его стороны. Кай коснулся рукой спины отца и увидел, что из сжатого правого кулака сочится кровь.

Отстранившись, Бестужев серьёзно произнёс:

— Сегодня останешься здесь. Никаких тусовок. Завтра ты мне нужен. Ты и твой холодный разум.

После этих слов лицо Петра снова стало прежним: равнодушным, спокойным и непроницаемым. Дав понять, что разговор окончен, он опять вернулся в кресло. Кай молча пошёл к выходу из кабинета, крепко сжимая в руке кусок стекла, который откололся от бутылки с коньяком в его комнате. Только боль помогала ему сохранять контроль над собой, когда он снова и снова предавал свои чувства и принципы в разговоре с Петром.

Поднявшись к себе, он закрыл дверь на замок и прямиком направился в ванную. Это было единственное место, где его не могли видеть. Во рту всё ещё присутствовал приторный коньячный привкус. В этот раз ему снова удалось обвести отца вокруг пальца.

Повернув кран, Кай подставил правую руку под струю ледяной воды. Она тут же окрасилась в красный цвет. Смыв кровь и обработав рану, он аккуратно собрал из раковины разбитые стеклянные куски от некогда бывшей бутылки с коньяком. Вместе с кровавой ватой они полетели в мусорное ведро. Умывшись, Кай снял чёрную футболку, пропитанную алкоголем в нескольких местах для большего эффекта, и, бросив её на пол, вернулся назад в комнату.

Остановившись у окна, Бестужев закрыл глаза, глубоко вздохнув. Прежний Кай умер, но Пётр всё ещё проверял это. Словами, жестами, действиями. Он каждый раз придумывал изощрённые способы, как заставить его выйти из себя, но всё было напрасно. Младший с готовностью принимал удары, не выдавая ни единой эмоции на своём лице.

Кай усмехнулся.

— Достойный сын своего отца. Надолго ли?

Как бы ни было больно, но очередная беседа с Петром подняла его на ступень выше к заветному золотому пьедесталу. Жертвы, которые он приносил, давали свои плоды. Медленно, но верно, ему удавалось возвращаться в семью, а остальное… Остальное уже не имело значения.