Пятьдесят третья глава

Возвращались в Москву мы с Егором в разное время. Сын с Люсенькой улетели раньше, торопились на сессию и на работу. Мы с Анютой задержались ещё на неделю. Дед Игорь нашёл для Анечки оборудованную соляную пещеру, и они ездили туда на процедуры. Аня говорит, что спит в этой пещере, как только добирается до кресла. Ну и славно. Сон для нервной системы – счастье. По возвращении всё стало наперекосяк. Сразу, как сели в такси возле аэропорта, Анюта стала покашливать. И в школе директриса была очень недовольна снизившейся успеваемостью. Или решила, что её школа слишком хороша для нас, или ей нужно было освободить место. Сложно судить, но начались постоянные придирки. Анастасия Петровна наша немного ожила. Оклемалась. И, пользуясь свободой, начала активную культурную жизнь. Составляла для Анюты планы на посещение музеев и выставок. Сама ездила по театральным новинкам. И в один из дней мы решили с ней, что она вполне сможет жить одна. Посмеявшись, что готовится к Егоркиным детям, Анастасия Петровна уехала от меня. Я была ей благодарна. Столько лет вместе. Сроднились за это время. Но и жить на такой небольшой территории двум взрослым людям со своими привычками сложно. Ещё и я стала рассеянная. И меньше могла уделить ей внимания. Потому что я тосковала. Безбожно. Остро. Отчаянно. Мне не хватало телефонных разговоров с Иваном. Тем более что позвонить ему было непросто. Только через спутник. И в определённое время. Да и что скажешь за короткий, служебный, по сути, звонок? Только убедиться, что жив и здоров. Мне снились его руки. Я просыпалась от желания, вспоминая во сне, как мы ежедневно по утрам целовались на высоком берегу под шум ветра и разбивающихся волн. Так незаметно Иван Сергеевич пробрался мне под кожу. Просто был рядом. Просто всегда выслушивал. Просто молча помогал мне быть собой. Как всё-таки сумеречно в Москве зимой! Особенно в феврале, когда снег уже ноздреватый и старый. И изгрызен, испещрён всякими вкраплениями. Лежит неопрятными кучами по обочинам дорог, стекает грязью с газонов. Уже закатали бы, что ли, в асфальт эти несчастные кусочки земли. Зимой их заваливают грязным снегом с реагентами, и это всё воняет. А летом пытаются вырастить на них мутантов чудо-травы. А висящее прямо на головах прохожих небо? Серое. Вязкое. Непрошибаемое. Февраль с перепадами температуры и вечной сыростью загнал мою девочку снова в больницу. И вновь по кругу. Врачи, уколы, ингаляции. Разговоры с такими же встревоженными мамочками, как и я. Бесконечное. Безысходное. В один из вечеров, когда я вернулась из больницы, ко мне приехала моя Оля, и мы сидели на чужой кухне съёмной квартиры. Пили чай из разномастных кружек под маленькие пирожные из кондитерской. Оля рассказывала, что, похоже, она выходит замуж. Что она ещё не уверена, но, по её мнению, всё идёт в этом направлении. Один из помощников Якова Семёновича не смог не заметить такую интересную женщину и ходит вокруг неё кругами уже три месяца. А Оля в сомнениях. – Что ты думаешь? – спросила я её устало. – Я думаю, что рискну. Что я теряю? Привычное одиночество? Привычный быт? – усмехнулась подруга. – Продолжишь работать? – Ещё не знаю. Скорее всего. Чтобы не слишком зацикливаться на семейном гнезде, – тряхнула головой Оля, блеснув новой, очередной серёжкой в изящном ушке. – Страшно? – спросила я. – Очень! – сверкнула она глазами. Для меня раньше было понятно, что любовь – это забота. А теперь я в сомнениях. Дима был очень заботлив внешне. Оберегал меня от всего, словно породистую кошку. Как-то не очень это похоже на любовь. А поверить теперь в заинтересованность и заботу о моих личных желаниях очень сложно. – Не знаю, Оль. Мне бы Анюту вытащить. Её болезнь затмевает мне всё вокруг, – задумчиво ответила на её вопрос, что я думаю о замужестве.