Глава 16

Прошёл год после аварии. Я думала, дата раздавит меня. Представляла март как чёрную стену, к которой буду приближаться весь год. В итоге утром двадцать восьмого числа проснулась от того, что Маша уронила на кухне тарелку и закричала: «Я уберу!» Жизнь вообще редко уважает символизм. Я встала, натянула халат, вышла. На полу лежали белые осколки, дочь стояла в тапках и виновато смотрела на меня.

— Не двигайся, — сказала я. — Веник принесу.

Она хихикнула.

— Мам, я не маленькая.

— Для битой посуды все маленькие.

Мы собрали осколки, приготовили омлет. Потом приехал Глеб забрать Машу на тренировку. Он вошёл, снял куртку, поставил на тумбу пакет с мандаринами.

— У вас тут погром?

— Тарелка не пережила утро, — сказала Маша.

— Светлая память.

Я закатила глаза. За год мы научились разговаривать. Не как муж и жена. Не как враги. Иногда даже смеялись. Глеб не пытался вернуть меня. Первые месяцы я ждала подвоха, красивых жестов, цветов, предложений. Ничего. Он жил, работал, ходил к врачу, много времени проводил с Машей. Съехал со съёмной квартиры и купил небольшую ближе к центру. С тайной квартиры на Берёзовой съехал ещё весной, вещи Алины передал её матери. Он изменился внешне. Стал суше, резче в лице. Седых волос у висков прибавилось. Шрам у виска остался тонкой светлой линией. Иногда я ловила себя на желании провести по нему пальцем.

— Мам, я вечером у папы останусь? — спросила Маша.

— Если уроки сделаешь.

— У него быстрее делаются.

— Конечно. У папы особая атмосфера математики.

Глеб посмотрел на меня.

— Завидуешь педагогическому таланту?

— Твоей способности подкупать ребёнка пиццей.

— Рабочая методика.

Маша ушла за рюкзаком. Мы остались в прихожей вдвоём.

— Как ты? — спросил Глеб.

— Нормально.

Он понял, о чём я. Дата висела над нами.

— Я сегодня съезжу на кладбище.

— К Алине?

— Да.

Я кивнула. Раньше это имя обжигало. Теперь осталось неприятное тянущее чувство, как от старого шрама перед дождём.

— Передай цветы от меня.

Глеб замер.

— Уверена?

— Да.

Маша выбежала с рюкзаком. Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Алина снилась мне всё реже. В последних снах она была прежней, ещё до Глеба. Мы смеялись, спорили, выбирали платье. Просыпаясь, я иногда плакала. Не по любовнице мужа. По подруге, которую потеряла дважды: в аварии и в правде. В мае мы решили продать семейную квартиру. Инициатором была я. Квартира юридически принадлежала мне и Маше, но каждая комната держала слишком много прошлого. Я устала просыпаться в спальне, где когда-то ждала Глеба. Устала видеть царапину на кухонном столе, которую он сделал, собирая Машин стул. Даже хорошие воспоминания связывали ноги. Глеб не спорил. Только спросил, куда мы переедем.

Я выбрала дом в новом районе, трёхкомнатную квартиру с большими окнами. Денег от продажи хватало с запасом. Машина доля в новом жилье сохранилась. Маша сначала протестовала, потом увидела комнату с лоджией и согласилась за пять минут. В день, когда пришли покупатели подписывать договор, Глеб приехал за оставшимися своими вещами. Их было немного: коробка книг, старый проигрыватель, набор инструментов. Мы вдвоём стояли в пустой спальне. На стене осталось светлое пятно от свадебной фотографии.

— Помнишь, как мы въехали? — спросил он.

— Ты уронил шкаф.

— Он сам упал.

— Конечно. Шкаф решил умереть молодым.

Глеб усмехнулся. Я провела ладонью по подоконнику.

— Жалко? — спросил он.

Я прислушалась к себе. Год назад этот вопрос разорвал бы меня.

— Уже нет.

Глеб опустил глаза.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что я боялся, что ты навсегда останешься жить внутри того, что я сделал.

Я посмотрела на него.

— Ты тоже там жил.

— Долго.

— А теперь?

Он пожал плечами.

— Помню. Отвечаю. Но не могу каждый день просыпаться и решать, что я сделал худший поступок в своей жизни. Иначе Маша получит отца, который занят только собственной виной.

Я молчала. Это был взрослый ответ. Не выстраданная фраза для меня. Он говорил о себе.

— Психолог научил? — спросила я.

— Частично.

— Вот куда ушли деньги после развода.

— Очень смешно.

Мы рассмеялись. На секунду стало легко. Потом Глеб подошёл к двери, взял коробку.

— Вера.

— Да?

— Я так и не сказал одну вещь.

Я напряглась.

— Какую?

— Спасибо, что не настроила Машу против меня.

— Она не оружие.

— Знаю. Но могло быть иначе.

— Не делай из меня святую. Я много раз хотела рассказать ей детали, когда злилась.

— Но не рассказала.

— Потому что люблю её больше, чем ненавижу тебя.

Он улыбнулся грустно.

— Справедливо.

И ушёл. Переезд занял неделю. В новой квартире пахло краской и картоном. Маша бегала из комнаты в комнату, Катя командовала грузчиками, Артём прислал сообщение: «Поздравляю с новым домом». Мы после расставания остались коллегами. Неловкость ушла. Он встречался с женщиной из своей компании, и я была искренне рада. В первый вечер мы с Машей ели роллы на полу, потому что стол ещё не собрали. Она включила музыку на телефоне и танцевала с палочками в руках.

— Мам, а папа может когда-нибудь прийти к нам в гости?

Я подняла голову.

— Конечно. Почему нет?

— Я имею в виду не забрать меня. Посидеть.

— Может.

— Тогда позовём его в воскресенье? У меня проект по окружающему миру. Он лучше клеит.

— Предательница.

— Ты сама клеишь криво.

В воскресенье Глеб пришёл с ватманом, клеем и коробкой пирожных. Мы втроём делали модель экосистемы леса. Маша командовала, Глеб вырезал деревья, я подписывала карточки. В какой-то момент наши руки столкнулись над зелёной бумагой. Я не убрала свою. Он тоже замер. Пальцы коснулись. Ничего особенного. Кожа к коже. Но по позвоночнику прошла дрожь. Глеб поднял глаза. Я увидела в них вопрос и разозлилась на сам факт вопроса.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто боишься дышать.

— А как мне смотреть?

— Нормально. Мы режем картон, а не обезвреживаем бомбу.

Маша хмыкнула.

— Вы странные.

Мы отдёрнули руки одновременно. Вечером, когда дочь ушла в душ, Глеб собирался домой. Я проводила его до двери.

— Спасибо за проект.

— Обращайтесь. Клей и картон — моя специализация.

Он взял куртку. Я смотрела на его руки, на знакомые пальцы, на шрам у большого пальца, который он получил лет десять назад, когда открывал банку ножом. Внутри поднялось желание. Тихое, живое, пугающее.

— Глеб?

Он обернулся. Я поцеловала его. Без предупреждения. Сама. Его тело напряглось. Он ответил через секунду, осторожно, словно любое лишнее движение могло разрушить момент. Я вцепилась пальцами в ворот его рубашки, притянула ближе. Запах знакомого парфюма ударил в голову. Всё тело вспомнило раньше разума. Его губы, тепло, ладонь на моей талии. И вместе с этим вспыхнула другая картинка. Глеб целует Алину на фотографии. Меня отшвырнуло. Я отступила, закрыла рот рукой.

— Нет…

Он тяжело дышал, но остался на месте.

— Вера.

— Уходи! — рыкнула я.

— Хорошо.

— Я не могу. Я думала, что могу, а потом вижу её и… Не могу.

— Понимаю.

— Не говори это слово, — проскулила я, зло вытирая слезу.

Он взял куртку.

— Тогда не буду.

— И не жди от меня ничего.

— Я давно не жду. Я живу тем, что есть.

Эта фраза остановила меня. Глеб открыл дверь.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Я стояла в прихожей и плакала от ярости. На него. На себя. На мёртвую Алину, которая всё ещё лежала между нами в каждом поцелуе. Через месяц я позвала Глеба на кофе. Не он меня. Я. Мы встретились в маленьком месте у реки. Я пришла первой. На мне было зелёное платье, волосы распущены. Глеб вошёл, увидел меня и остановился, будто забыл, зачем пришёл.

— Что? — спросила я.

— Ты красивая.

— Это опасная территория.

— Констатация.

Он сел. Я долго мешала ложкой кофе, хотя сахар не добавляла.

— Я хочу попробовать.

Глеб застыл.

— Что именно?

— Встречаться.

Он смотрел молча.

— С нуля не получится, — продолжила я. — У нас есть пятнадцать лет и измена. Это никуда не денется. Но я устала принимать решения из страха снова оказаться дурой.

— Вера…

— Я ещё не закончила. Если ты начнёшь давить, торопить, говорить о возвращении семьи, всё прекратится. Я не обещаю, что смогу. Может, через месяц пойму, что ошиблась.

— Хорошо.

— И я буду спрашивать. Иногда идиотские вещи. Где ты был, кто звонил, почему задержался. Не потому что хочу контролировать. Потому что доверие пока калека.

Глеб медленно кивнул.

— Я отвечу.

— Даже если тебя это бесит.

— Даже если бесит.

Я посмотрела ему в глаза.

— И не смей делать меня центром своего искупления. Мне не нужен мужчина на коленях. Мне нужен взрослый человек.

— Я понял это год назад.

— Проверим.

Он улыбнулся. Не широко. В уголках губ.

— Это свидание?

— Кофе.

— Лебедев тоже начинал с кофе.

Я прищурилась.

— Уже ревнуешь?

— Уже давно.

Я неожиданно рассмеялась. Он тоже. Так началась наша вторая история. Она оказалась сложнее первой. Мы ходили в кино и спорили о фильмах. Глеб приезжал ко мне, но первые месяцы не оставался ночевать. Я была у него дома и однажды нашла в шкафу женский шампунь. Внутри всё рухнуло за секунду. Я стояла с бутылкой в руке, белая от ярости.

— Это Машин, — сказал Глеб. — Она просила купить.

Я не поверила, пока дочь сама не подтвердила по телефону. Потом заперлась в ванной и плакала от стыда. Глеб сидел за дверью на полу.

— Я тебя достала, — сказала я.

— Иногда есть такое.

— И? — всхлипнула по-детски.

— И ничего. У тебя есть причина.

— Когда причины закончатся?

— Не знаю.

— А если никогда?

Он помолчал.

— Тогда будем решать, когда это станет правдой.

Я открыла дверь. Он сидел на полу в домашних брюках и футболке, большой взрослый мужчина, который когда-то был уверен, что жена никуда не денется. Теперь он ничего не считал гарантированным. Я села рядом.

— Я ненавижу, что стала такой.

— Ты не «такая». Ты реагируешь на то, что было.

— Умные слова опять психолог дал?

— За большие деньги.

Я толкнула его плечом. Он улыбнулся. Через неделю после истории с шампунем я впервые осталась у Глеба на ночь. Никакого решения заранее не принимала. Мы смотрели фильм, спорили из-за финала, потом я обнаружила, что уже почти два часа и такси ждать долго. Раньше такая бытовая мелочь закончилась бы тем, что я легла на свою сторону кровати, отвернулась и уснула, прижав холодные ступни к его ногам. Теперь сама мысль о спальне заставила сердце ускориться.

Глеб ничего не комментировал. Достал мне чистую футболку, показал полотенце и ушёл закрывать окна. От этой нарочитой обычности стало ещё тревожнее. Я стояла в ванной перед зеркалом, смывала тушь и видела женщину, которая боится собственного желания. Хотела его. Очень. Тело не спрашивало, сколько документов мы подписали при разводе и сколько раз я плакала из-за Алины. Оно помнило запах кожи, руки, тепло, привычный изгиб плеча. Голова помнила другое. Когда я вошла в спальню, Глеб лежал поверх покрывала и листал новости в телефоне. Увидев меня в своей футболке, замер. Никаких пошлых шуток, которыми он когда-то обязательно воспользовался бы. Он положил телефон на тумбу, а я вдруг разозлилась именно на осторожность.

— Если ты ещё минуту будешь смотреть на меня как на мину, я уеду.

Он усмехнулся, и напряжение чуть ослабло. Я сама подошла, села рядом, положила ладонь ему на шею и поцеловала. На этот раз образ Алины не возник. Был только Глеб, знакомый до последнего движения и одновременно новый, потому что теперь между нами не существовало права по привычке. Каждый сантиметр близости я выбирала сама. Потом всё равно накрыло. Не во время поцелуя и не от его рук. На тумбочке вспыхнул экран телефона от какого-то уведомления, и внутри меня будто распахнули старую дверь. Я отстранилась, уставилась на экран, где светилось безобидное сообщение от банка. Глеб выключил экран и отложил телефон дальше. Он не стал объяснять, что там ничего нет. Это я и сама видела. Мы сидели на кровати, и мне было ужасно стыдно за то, насколько малым движением можно вернуть целый год боли.

Я легла первой, натянула одеяло до подбородка. Глеб устроился рядом, оставив между нами расстояние. Несколько минут я терпела, потом придвинулась и положила голову ему на плечо. Под щекой билось сердце. Обычное человеческое сердце мужчины, которого я когда-то считала своей безопасностью, потом угрозой, а теперь училась воспринимать без крайностей. Ночью я проснулась от кошмара. Снилась та квартира: серая кухня, плащ Алины, закрытая дверь. Только в этот раз за дверью стояла не я, а Маша и звонила, пока мы с Глебом молчали внутри. Я села в темноте, задыхаясь. Глеб проснулся от движения, включил маленькую лампу. Я рассказала сон. Не весь, кусками. На словах о Маше голос сломался.

Он слушал, потом сказал, что самое страшное в его поступке для него теперь не фотографии и не отношения с другой. Страшнее то, что ложь проникла в каждую часть семьи, даже туда, где тогда никто ничего не знал. Я не ответила. Мне не нужны были новые правильные формулировки. Я легла обратно и сама взяла его за руку. Утром проснулась раньше. Солнце полосой лежало на стене. Глеб спал на спине, морщил лоб, одна рука была закинута над головой. Я долго смотрела на него и ждала привычной боли. Она пришла, но слабее. Вместе с ней было другое чувство: я провела ночь рядом и не исчезла, не превратилась снова в прежнюю жену, не отдала ему власть над своей жизнью. Это была моя ночь тоже. Я встала, пошла на кухню и сварила кофе. Через несколько минут Глеб появился в дверях, сонный, с растрёпанными волосами. Увидел две чашки и улыбнулся.

— Не привыкай, — предупредила я.

— Даже не мечтал.

Мы пили кофе у окна. Потом я поехала домой к Маше. По дороге поймала себя на том, что не проверяю в зеркале собственное лицо и не ищу признаки женщины, которая совершила ошибку. Я ничего не проиграла этой ночью. Я выбрала. Через полгода мы впервые поехали вдвоём за город. Без Маши. Сняли маленький дом у озера. Никакого торжественного примирения не произошло. Мы готовили ужин, ругались из-за соли, гуляли по снегу. Ночью лежали рядом, и я слушала его дыхание.

— Глеб.

— М?

— Ты когда-нибудь жалеешь, что память вернулась?

Он повернулся ко мне.

— Нет.

— Почему?

— Потому что иначе я любил бы тебя, считая себя человеком, которым не являлся. Это было бы ещё одной ложью.

У меня защипало глаза.

— А ты жалеешь, что узнала?

Я подумала.

— Иногда. Но жить в счастливом вранье больше не хочу.

Он коснулся моей руки. Я сама переплела пальцы с его. К сентябрю следующего года Глеб позвал меня на набережную. Вечер был тёплый. Маша ночевала у моей мамы. Мы шли вдоль воды, он рассказывал какую-то историю с работы, а потом вдруг остановился.

— Я купил кольцо.

Я уставилась на него.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно.

— Глеб…

— Не перебивай. Я не собираюсь доставать его сейчас и вставать на колено. Оно лежит дома. Если ты скажешь нет, останется там.

Я скрестила руки.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что хочу жениться на тебе.

Сердце ударило тяжело.

— Мы уже пробовали.

— Знаю.

— Результат помнишь?

— К сожалению, память восстановилась.

Я фыркнула, но глаза уже горели. Глеб стал серьёзным.

— Я не прошу вернуть старый брак. Его нет. И хорошо, что нет, каким бы страшным ни был способ. Я хочу тот, который у нас сейчас. Где ты можешь уйти. Где я знаю, что ты можешь уйти. Где никто никому не принадлежит по умолчанию.

Я смотрела на него и вспоминала больничный коридор. Треснувший телефон. «Ты опять вернёшься к ней?» Своё синее платье. Алину в гробу. Разбитую фотографию. Кровь на ступне. Суд. Дождь. Артёма. Новую квартиру. Первый поцелуй после разлуки. По стеклу невозможно пройти и остаться прежней. Я не осталась. Глеб тоже.

— Кольцо красивое? — спросила я.

Он выдохнул и рассмеялся.

— Очень.

— Кто выбирал?

— Маша.

— Тогда у меня нет шансов.

— Это да или попытка поторговаться?

Я подошла ближе.

— Это да. Но свадьба маленькая.

— Какая скажешь.

— И никаких годовщин с сюрпризами.

Он поморщился.

— Заслужил.

Я поцеловала его. На этот раз между нами не появилось чужого лица.