Глава 15

За неделю до годовщины аварии я купила Алине белые тюльпаны. Стояла в цветочном магазине и чувствовала себя сумасшедшей. Она любила пионы, но в марте их нормальных не найти. Продавец предложила розы, я отказалась. Взяла тюльпаны, самые обычные. На кладбище приехала одна. Снег почти растаял. Между могилами чернела мокрая земля, ветер был холодный. На памятнике Алина улыбалась с фотографии. Рыжие волосы, привычный прищур, та самая маленькая серьга в ухе. Я положила цветы.

— Привет, — сказала вслух и почувствовала себя ещё глупее.

Никто не ответил. Я стояла долго. В голове было столько разговоров с ней, что можно прожить ещё одну жизнь. Я представляла, как бью её. Как она плачет. Как просит прощения. Как я кричу, что ненавижу. Как мы каким-то невозможным образом снова сидим на кухне до трёх ночи и смеёмся.

— Я тебя не простила, — сказала я. — Наверное, уже не прощу. Не знаю. И неважно.

Голос дрожал.

— Я скучаю по тебе. Вот что бесит сильнее всего. Ты сделала со мной такое, а я всё равно иногда вижу смешное видео и думаю, что надо отправить тебе. Потом вспоминаю, что тебя нет.

Слёзы потекли по щекам.

— И я ненавижу, что часть меня столько соревновалась с мёртвой женщиной. С твоими ногами, волосами, близостью с моим мужем. Я искала, чем ты лучше. Какая же мерзость.

Я вытерла лицо ладонью.

— Ты не была лучше. Я тоже не была лучше. Мы вообще не были участницами конкурса. Это Глеб решил, что может взять две жизни и никому не платить за это. Заплатили все.

Ветер шевельнул ленту на соседнем венке.

— Ты погибла. Я потеряла семью. Он потерял нас и себя того. Маша потеряла крёстную и нормальный дом. Твоя мама потеряла дочь. Очень дорогая вышла любовь, Алин.

Слово «любовь» застряло. Я не знала, любила ли она Глеба по-настоящему. Наверное, да. Он тоже был к ней привязан. Признать это раньше казалось поражением. Теперь я устала делить человеческие чувства на те, которые мне выгодно признавать, и те, которые хочется отменить.

— Я больше не хочу жить с тобой в голове, — сказала я. — Оставайся здесь. В прошлом. Где была моей подругой и где предала меня. Обе версии твои. Я заберу только свою жизнь.

Я постояла ещё минуту и пошла к выходу. У ворот я встретила Ирину Михайловну с пакетом и цветами. Мы пошли к парковке вместе, поговорили о Машином переломе, а потом она неожиданно сказала, что простила Глеба. Не в один день и не потому, что он красиво просил. Он приезжал несколько раз, они говорили об Алине и аварии, и однажды она поняла: ненависть держит её рядом с той ночью крепче любви к дочери. Простить для неё оказалось не значит признать поступок менее подлым. Это значило перестать каждое утро жить в аварии.

Я призналась, что боюсь самого слова «простить». Кажется, будто тогда обязана согласиться: всё было не так страшно. Ирина Михайловна покачала головой. Факт остаётся фактом. Смерть Алины не делает её невиновной, прощение Глеба не делает его верным задним числом. Перед машинами она сказала вещь, которая осталась со мной надолго: мне не надо принимать ни одно решение ради Алины — ни возвращаться к Глебу, ни уходить от него навсегда. Я поблагодарила её за то, что она впервые ничего не советует. Она ответила, что уже достаточно вмешалась своим молчанием. Мы обнялись. По дороге домой я не включала музыку. Мысли шли ровно, без привычной драки. Вечером Глеб приехал привезти Маше тетради. Дочь делала уроки, он собирался уйти. Я вышла в прихожую.

— Я была у Алины.

Он замер.

— Сегодня?

— Да.

— Как ты?

— Плакала. Ругалась с могилой. Очень продуктивный вечер.

Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Я поеду в годовщину.

— Знаю.

— Хочешь вместе?

Я подумала.

— Нет. Это твоё.

Глеб кивнул.

— Хорошо.

Он взялся за куртку.

— Подожди.

— Что?

Я не знала, как сформулировать.

— Ты говорил, что хочешь меня вернуть. Потом сказал, что не будешь ждать вечно. Что ты хочешь сейчас?

Он медленно положил куртку обратно.

— Тебя.

Сердце ударило.

— Это слишком короткий ответ.

— Тогда длиннее. Я хочу иметь возможность однажды прийти к тебе не только как отец Маши. Хочу снова просыпаться рядом, спорить из-за кофе, ездить в отпуск, стареть. Но я не хочу старую семью. В старой я оказался человеком, который позволил себе предательство и считал дом гарантией. Если когда-нибудь будет новая, я хочу знать, что ты рядом потому, что выбираешь, а не потому, что двенадцать лет брака жалко выбросить в мусорное ведро.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается страх.

— А если я буду проверять тебя?

— Поначалу, наверное, будешь.

— А если буду вспоминать Алину в постели?

Его лицо дёрнулось.

— Это будет больно. Но после того, что сделал, я не имею права удивляться.

— А если однажды ты устанешь от моей подозрительности и опять захочешь лёгкости?

Глеб подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Тогда скажу тебе словами, что устал. Не пойду искать женщину, рядом с которой легче.

Я сглотнула.

— Ты красиво научился говорить.

— Я очень дорого учился.

— За мой счёт тоже.

— Больше всего за твой.

Мы молчали. Я протянула руку и коснулась его шрама у виска. Впервые. Кожа под пальцами была тёплая, гладкая, только тонкая линия чуть плотнее. Глеб закрыл глаза.

— Это место я ненавидела, — сказала я. — Оно напоминало, что ты выжил, а она нет. И иногда я чувствовала себя чудовищем, потому что думала: почему не наоборот?

Он открыл глаза.

— Ты говорила.

— В больнице. Да.

— Я помню разговор, хотя тот период после операции местами мутный.

— Мне до сих пор стыдно.

— Не надо.

— Не решай, за что мне стыдиться.

— Ладно.

Я убрала руку.

— Видишь? Ещё умеешь раздражать.

— Это взаимно.

Я улыбнулась. Он тоже. В комнате Маша громко потребовала помощь с задачей.

— Иди, математический гений, — сказала я.

— А ты?

— Буду наблюдать за педагогическим провалом.

Мы вошли к дочери вместе. Через три дня я нашла в ящике старую открытку Алины «для нашего дома». Ту самую, которую забрала из квартиры на Берёзовой. Долго держала в руках. Потом разорвала и выбросила. Не в порыве. Спокойно. Этой квартиры больше не существовало. Их тайного дома тоже. Оставался мой новый дом, Глебов новый дом, Машины два комплекта зубных щёток и будущее, которому я пока не давала названия. Накануне годовщины аварии Глеб прислал сообщение: «Завтра не буду писать. Если сама захочешь — я на связи». Я прочитала и положила телефон. Раньше он решал, что мне нужно знать. Теперь оставил выбор мне. Это была маленькая вещь. Но именно из маленьких вещей когда-то развалился наш брак. Может быть, из них же строится что-то новое.