Глава 14

В январе Маша сломала руку на катке. Телефон зазвонил в половине восьмого вечера. Я была на работе, спорила с декоратором из-за задержки поставки, увидела имя Глеба и ответила на ходу.

— Что случилось?

По его дыханию поняла: плохое.

— Мы в травмпункте. Она упала. Похоже, перелом предплечья. Врач смотрит снимок.

Стены офиса поплыли.

— Как упала?

— На льду. Я был рядом. Она в сознании, ругается, что я не даю ей телефон.

— Адрес.

Он назвал. Я схватила пальто. В больнице запах ударил раньше воспоминаний. Антисептик, мокрая одежда, кофе из автомата. Тело узнало место катастрофы, хотя это был другой корпус. Сердце ускорилось, пальцы похолодели. На секунду я снова сидела с разбитым телефоном Глеба и читала сообщение Алины. Я остановилась в коридоре. Дышать стало трудно.

— Вер…

Глеб появился из-за двери. На свитере было пятно от снега, волосы взъерошены. Он подошёл, увидел моё лицо и мягко заставил смотреть на него. Маша была у врача, перелом оказался без смещения, ей накладывали гипс. Слово «нормально» я попросила не произносить, и он быстро сменил формулировку: всё под контролем, дочь в сознании и уже спорит с медсестрой, потому что хочет синий гипс, а есть только белый. Этот нелепый спор вернул мне воздух. Я призналась, что думала, будто больничная паника давно прошла. Глеб ответил, что такие вещи не работают по календарю, и пошутил про деньги, отнесённые психотерапевту. Я даже смогла усмехнуться.

Через несколько минут вывели Машу — с белым гипсом, заплаканную и гордую. Она объявила себя героем, а виновником падения назначила каток, хотя сама же призналась, что отец просил ехать медленнее. Мы втроём рассмеялись, и только тогда я почувствовала, как сильно дрожат колени. Домой поехали на машине Глеба. Маша уснула сзади. Вечерняя дорога вернула другой страх: фары, мокрое стекло, резкие перестроения. Глеб спросил, не лучше ли вызвать такси. Я попросила ехать. Когда встречная машина неловко перестроилась, пальцы сами вцепились в сиденье, но он спокойно сбросил скорость и не стал превращать мою реакцию в отдельную драму. До дома доехали молча.

Маша проснулась уже во дворе и объявила, что не сможет переодеться сама. Глеб помог снять куртку, я нашла широкую футболку, чтобы протянуть гипс. Дочь капризничала от боли, потом таблетка подействовала, она уснула. Глеб остался на кухне.

— Чай? — спросила я.

— Если можно.

Я поставила чайник. Мы были в моей квартире ночью впервые после развода. От этого всё казалось слишком интимным. Его куртка на стуле. Ключи на столе. Мужчина, который когда-то жил со мной, теперь ждал разрешения на чашку чая.

— Ты можешь остаться на диване, — сказала я. — Если Маша проснётся, ей будет спокойнее.

Глеб замер.

— Уверена?

— Не начинай, Глеб…

— Я уточняю, потому что потом ты можешь испугаться, что я использовал ситуацию.

— Глеб, я предлагаю диван, а не руку и сердце.

— Принято.

Я достала постельное бельё. Ночью проснулась от шума. Вышла в коридор. Глеб сидел на полу у Машиной кровати. Дочь спала, он держал её пальцы в своей ладони.

— Болела рука? — шёпотом спросила я.

— Проснулась, поплакала. Сейчас уснула.

Я села рядом. Пол был холодный, но вставать не хотелось.

— Я испугался, — сказал он.

— На катке?

— Когда она упала и не вставала. На секунду подумал об аварии. Что опять не успею ничего сделать.

Я посмотрела на него.

— Ты не виноват в аварии.

— Знаю. Но мозг работает странно.

— У меня сегодня тоже.

Мы сидели рядом с кроватью дочери в темноте. Глеб тихо сказал:

— Спасибо, что разрешила остаться.

— Не делай из этого событие.

— Для меня событие.

Я не ответила. Утром проснулась в своей кровати и несколько секунд не понимала, почему из кухни доносится звон посуды. Сердце сделало старое счастливое движение: Глеб дома. Потом память вернулась. Я вышла. Он жарил яичницу. Маша сидела за столом с гипсом, разрисованным чёрным маркером. На нём уже красовалось кривое сердце и надпись «Не падать».

— Доброе утро, — сказал Глеб.

Меня накрыло тоской по обычной жизни. Не по браку даже. По этим звукам. По мужчине у плиты. По дочери, которая жалуется на слишком жидкий желток. Я стояла в дверях и понимала, насколько опасно всё ещё любить.

— Мам, папа сделал тебе кофе.

На столе стояла моя чашка. Я села.

— Спасибо.

Глеб поставил тарелку перед Машей.

— Я после завтрака уеду.

Почему-то стало обидно.

— Торопишься?

Он посмотрел внимательно.

— Нет. Но это твой дом.

— Раньше не смущало.

— Раньше я был мужем.

Я отвела глаза. Маша переводила взгляд с одного на другого.

— Вы можете перестать разговаривать загадками?

— Нет, — ответили мы одновременно.

Она закатила глаза. После завтрака Глеб собрал вещи. У двери я спросила:

— Ты всё ещё хочешь меня вернуть?

Он застыл.

— Это вопрос с ловушкой?

— Обычный, — пожала плечами.

Глеб прислонился к стене.

— Хочу.

— Тогда почему перестал пытаться?

Он долго смотрел на меня.

— Потому что мои попытки превращали бы каждый нормальный поступок в сделку. Я отвёз Машу — значит, хороший отец, вернись. Помыл посуду — оцени, какой я изменившийся. Так нельзя.

— А если я никогда не вернусь?

Боль мелькнула на лице, но он ответил ровно:

— Значит, никогда.

— И ты будешь ждать?

— Нет.

Это слово ударило неожиданно.

— Нет?

— Я люблю тебя. Но не могу обещать прожить остаток жизни у твоей двери. Это тоже было бы нездорово. Сейчас я один, потому что не хочу отношений. Когда захочу не знаю, что будет.

Я почувствовала ревность, горячую и стыдную. Глеб увидел.

— Ты хотела честно.

— Хотела.

— Вот честно.

— Иди уже.

Он усмехнулся.

— Хорошего дня.

Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и злилась. На него за то, что не обещал вечного ожидания. На себя за то, что ждала этого обещания. На наш брак за то, что он отказывался быть удобной сказкой, где виновный мужчина годами лежит у порога, а женщина решает, когда разрешить ему подняться. Вечером Катя приехала с раскрасками для Маши и бутылкой безалкогольного сидра для нас. Я рассказала ей разговор. Она выслушала и сказала:

— Он прав.

— Спасибо, подруга.

— А что ты хотела? Чтобы я поддерживала любую твою глупость?

— Было бы приятно.

Катя откинулась на диван.

— Ты злишься, потому что он впервые стал отдельным от тебя человеком. Раньше был муж. Потом предатель. Потом виноватый. Теперь он Глеб, который может однажды встретить женщину. И тебя это пугает.

— Я не хочу его потерять.

Слова вылетели раньше, чем я успела остановить. Катя посмотрела мягко.

— Так ты его уже потеряла. Вопрос теперь другой: хочешь ли ты когда-нибудь выбрать его заново.

Я молчала. Вот так легко чужой человек назвал то, от чего я бегала столько времени. Не вернуть. Выбрать. Совсем другой глагол.